«Прости, Лу, – подумал он, отдавая бумаги. – Надеюсь, я все-таки ошибаюсь».

Глава четвертая

Прощание и похороны проходили для Луизы как в тумане. Солнце нещадно палило, священник обливался потом, читая молитву над гробом ее матери, уже опущенным в могилу, а пришедшие на кладбище горожане, хорошо знавшие Кэтрин, были девушке в основном почти не знакомы. Кого-то она помнила по своему тинейджерству, но только в лицо.

Кое-где в толпе она различила знакомые с детства лица – Шейна, Вики Браун, еще пару знакомых, – но остальные, даже представляясь, не заставляли ее память дрогнуть. Она ездила в Хаммерфорд всего несколько лет и всего на полтора месяца летом и пару недель зимой, никаких особенных знакомств завести так и не успела. Впрочем, особенно и не стремилась.

Зато маму знали многие. Пришли ее ученики, пришли родственники мужа и ее собственные, из тех самых дальних, которых обычно не знаешь ни в лицо, ни по именам. Каждый норовил высказать Луизе слова соболезнования, что текли ей в уши, но не задерживались в голове. Каждый говорил одно и то же.

«Твоя мама была прекрасной женщиной».

«Каким замечательным учителем она была!»

«Она ушла слишком рано».

Луиза кивала, благодарила, но ей казалось, будто лица расплываются и тонут в каком-то густом тумане. Джилл жалась ближе к Сесилии – маленькая и хрупкая. В простом черном платье и с убранными в хвост волосами девочка казалась совсем повзрослевшей. Когда Луиза обняла ее, она не оттолкнула и ткнулась на мгновение в живот, как котенок.

Стук падающей на гроб земли оглушал и бросал в холод посреди душного дня. Луиза сжала горло ладонью, чувствуя, как сильно ей не хватает воздуха: как горло сдавливает, как теснит грудь одышка.

Она должна держаться. Ради себя, ради Джилл. Если девушка не будет сильной, то кто будет?.. Сдерживая закипающие в уголках глаз слезы, она приказывала себе: держись, Лу. Все скоро закончится.

На прощании мама лежала в гробу, как живая. Длинные рукава темного платья скрывали аккуратно зашитые порезы на руках. Луизе даже казалось, что сейчас она откроет глаза и сядет, не понимая, как оказалась в этом прощальном зале и почему ее портрет перетянут в углу траурной лентой?

Но земля сыпалась на плотно закрытую крышку гроба, а мать оставалась мертва.

По отцу Луиза горевала сильнее. Она была рядом, пока он болел. Она занималась организацией его похорон вместе с ритуальным агентством, и ее сердце болело каждый день, потому что девушка возвращалась домой и постоянно кричала: «Пап, я дома!», но тишина была ей ответом. Луиза садилась на пол и ревела, уткнувшись лбом в колени.

Сейчас было иначе, но отсутствие матери в доме, где во всем виделась ее рука, чувствовалось практически кожей. Луиза не представляла, как будет ночевать сегодня в доме одна. До похорон, пусть девушка и знала, что мамы больше нет, все ощущалось иначе. Будто Кэтрин Джордан вышла за хлебом в супермаркет и вот-вот вернется домой. Откроет дверь, вытрет пот со лба и пройдет на кухню, чтобы что-нибудь приготовить. Во время прощания стало ясно: никто уже никуда не вернется.

И Адам тоже. Где бы он ни был и куда бы ни уехал. Если бы его волновало, как живут его жена и дочь, мужчина дал бы о себе знать. Хотя, быть может, он еще приедет за Джилл?..

Что-то ей подсказывало, что нет.

Кажется, так думал и сити-менеджер, главенствующий над городской администрацией. Выражая свои соболезнования, он как будто невзначай произнес:

– Хотелось бы верить, что ты останешься надолго. Кэтрин была бы этому рада.

Луиза хотела бы резко ответить, что ни черта он не знает, чему была бы рада ее мама, но почему-то промолчала. И почему-то по ее спине от его взгляда пробежал неприятный холодок.

…С кладбища все разъехались по домам, но на поминки в дом к Луизе все равно явились все ближайшие соседи – кто с пирогом, кто с пудингом собственного приготовления. Тут и там шелестели разговоры, полные воспоминаний о последних годах жизни Кэтрин, и Луиза чувствовала себя лишней. Она ведь почти ничего не знала о матери и ощущала это сейчас особенно остро.

– Эй, ты не хочешь поесть? – Шейн поймал ее на кухне, когда она ставила в раковину пустой стакан, и Луиза вздрогнула, едва не уронив посуду.

– Господи, напугал…

– Ты ничего не ела весь вечер. – Картер пожал плечами. – Там еще остался пирог. Все почти разошлись.

Она и не заметила.

Сесилия уже давно увела Джилл домой, пообещав, что, как только ей станет полегче, будет потихоньку приводить ее ночевать. Джилл придется привыкать, что мамы больше нет, и привыкать к дому без нее. Луиза все еще не была уверена, что станет для сестры опекуном, но понимала: взваливать на Сесилию еще одного ребенка, пусть самостоятельного и спокойного, было бы несправедливо.

«Зато у Сесилии уже есть дети, а ты только умирающему отцу помогала доживать последние дни. Так себе ты спец по воспитанию кого-то».

– А кто остался?

– Я, – усмехнулся Шейн, – и миссис Лукас. Она живет через улицу, если помнишь. Давай помогу с посудой? – прозвучало, как вопрос, однако на самом деле он уже мягко оттеснил Луизу от раковины, закатал рукава черной рубашки и включил воду.

Шейн явно никуда не торопился; Луиза же слишком устала, чтобы сопротивляться. Она почувствовала, как весь этот долгий и страшный день навалился на нее, пошатнулась и едва ухватилась за край стола.

– Эй-эй-эй, – Шейн тут же оказался рядом, придержал, пачкая мыльными руками ее платье. – Тихо, тихо… Может, тебе прилечь?

Луиза мотнула головой.

– Нет, все хорошо, просто…

– Ага, – он кивнул, – понимаю. Я переехал сюда из города, где учился в полицейской академии, потому что родители умерли.

– Прости.

Шейн почесал заросшую щеку.

– Такова жизнь. Дети хоронят родителей.

Он был прав. Конечно же, прав. Но дети не должны хоронить родителей, ушедших в сорок с лишним лет по собственной воле. Дети не должны хоронить родителей, у которых впереди было еще много времени, чтобы жить. У Луизы снова сжалось горло.

Шейн, казалось, сообразил, что брякнул что-то не то.

– Черт, Лу, я…

Она подняла руку, останавливая его.

– Все в порядке. Я знаю, о чем ты.

В конце концов, они оба лишились родителей. Даже если Шейн не умел высказывать свое сочувствие, он все равно понимал ее. И ей не хотелось слушать никаких оправданий его пониманию.

Сейчас, глядя на лицо мужчины в свете