— Внутрь.

В доме темно и тесно. Коридор, несколько дверей, запах табака и старого дерева. Дмитрий чувствует их — трое или четверо, рассредоточены по комнатам. Страх, злость, напряжение. И ещё — в подвале, под ногами — спокойствие и молитву.

Мать.

Он движется вперёд.

Первый охранник выскакивает из боковой комнаты, вскидывает автомат. Дмитрий читает его движение за секунду до того, как палец коснулся спускового крючка. Выстрел — пуля уходит в стену. Второй — в грудь. Тело рухнуло.

Второй охранник умнее. Не высовывается, стреляет из-за угла, короткими очередями. Дмитрий прижимается к стене, чувствуя, как пули срезают штукатурку над головой.

— Граната! — кричит Педро от входа.

Дмитрий успевает отступить за угол, когда в коридор влетает граната. Ударяется о стену, отскакивает, катится по полу. Три секунды. Две. Одна.

Он не думает. Просто делает.

Что-то внутри рвётся наружу, подхватывает гранату, отшвыривает обратно — туда, откуда прилетела. И сразу мир темнеет на секунду — в ушах звенит, из носа течёт тёплая струйка крови. Дмитрий вытирает её тыльной стороной ладони, стараясь, чтобы Педро не заметил.

Взрыв разносит угол стены. Охранник мёртв.

Тишина. Только звон в ушах и запах горелого пороха.

— Что это было? — Голос Педро дрожит. Впервые за всё время.

— Фокус. — Дмитрий говорит ровно. — Я в тюрьме научился.

— В тюрьме такому не учат…

— А я в хорошей тюрьме сидел.

В коридор врывается Рауль — лицо в крови (не своей), глаза горят.

— Ты бы ещё танк остановил, — говорит он, тяжело дыша. — Или сразу звездолёт?

— Не искушай судьбу.

В конце коридора снова стреляют. Третий охранник засел за перевёрнутым столом, палит вслепую.

— Сдавайся, — кричит Дмитрий. — Останешься жив.

В ответ — очередь. Пуля задевает плечо, распарывает рубашку, но не кожу.

— Твоя смерть.

Он шагает в коридор.

Пули летят в него — но он видит их. Каждую. Четыре штуки. Двигаются медленно, будто в густом сиропе. Уклоняется — не думая, просто зная, куда встать. Одна проходит в сантиметре от виска, обжигает кожу.

Потом он рядом. Рука охранника, сжимающая автомат, хрустит, ломаясь в локте. Второй удар — в челюсть. Третий — в солнечное сплетение.

Тело оседает на пол.

Рауль влетает в коридор.

— Чисто?

— Подвал. — Дмитрий уже бежит к лестнице. В голове гудит, перед глазами плывут круги. Не больше двух фокусов за ночь. Иначе рухнешь.

Дверь в подвал заперта на тяжёлый засов. Дмитрий дёргает — не поддаётся. Бьёт ногой, потом плечом. Дерево трещит, но держится.

— Отойди.

Рауль бьёт в дверь всем телом — и она вылетает из петель, разлетается в щепки. Даже не охнул, хотя плечо снова кровоточит.

В подвале темно и сыро. Слабый свет падает откуда-то сверху, выхватывает из темноты фигуру у дальней стены. Камила сидит на земле, связанная, с кляпом во рту. Увидев сына, стонет сквозь ткань.

Дмитрий падает на колени. Руки дрожат, когда он разрезает верёвки. Кляп летит в сторону.

— Mijo…

— Я здесь, мама. Я здесь.

Она обнимает его. Тело сотрясают беззвучные рыдания. Он держит её, гладит по голове, шепчет что-то бессмысленное.

— Жива. Ты жива.

— Я знала, что ты придёшь. Знала.

Наверху прогремели выстрелы — Рауль добивает тех, кто ещё шевелится. Дмитрий зажимает уши матери, прижимает её голову к груди.

— Не смотри. Не слушай.

Когда всё стихает, он поднимает её на руки — лёгкую, как перо — и несёт наверх. В доме пахнет кровью и порохом. На полу — тела. Камила не открывает глаз.

Педро стоит у входа, держит за ворот пленного — молодой парень трясётся мелкой дрожью.

— Этот четвёртый, живой. — Педро усмехается. — Бросил оружие, когда увидел, что ты делаешь с пулями. Сказал, что ты дьявол.

— Я не дьявол. — Дмитрий смотрит на парня. — Я просто очень занятой человек.

Он передаёт мать Раулю.

— Отвези её к Карлосу. В безопасное место. Я догоню.

Рауль кивает, осторожно подхватывает Камилу. Она открывает глаза, смотрит на сына.

— Ты придёшь?

— Скоро. Обещаю.

Машина скрывается за поворотом. Дмитрий поворачивается к пленному.

Парень молодой, лет двадцати. Испуганные глаза, дрожащие губы. Обычный наёмник. Таких Дмитрий видел сотни — в Афгане, в девяностых, здесь. Все одинаковые.

— Хочешь жить?

Парень закивает.

— Тогда говори. Кто послал? Где остальные?

— Эль-Акула. — Голос срывается на писк. — Он сам приказал. Сказал, что вы не посмеете… что ваша мать…

— Где он сейчас?

— В городе. На складе в промзоне. Там главный склад. Там всё — товар, деньги, оружие. И Акула там.

Дмитрий смотрит в его глаза. И читает мысли. Они лезут в голову липкими щупальцами, оставляя послевкусие чужого страха — будто проглотил что-то протухшее. Страх настоящий. И правда.

— Кто в моих людях работает на вас?

Парень замирает.

— Я не…

— Говори.

— El Chino. Молодой парень, недавно к вам пришёл. Завербовали через семью. Сказали — убьют мать, если не будет сливать информацию.

Дмитрий кивает. El Chino — тощий, вечно нервный, слишком услужливый. Теперь всё встало на свои места.

— Отпустите меня? — Парень почти плачет.

— Скажешь Акуле: война — плохой бизнес. Скажешь, я готов к миру. Но если он тронет мою семью ещё раз — я убью не только его. Я убью всех, кто носит его фамилию. Передашь?

— Да. Да, передам.

— И ещё. — Дмитрий шагает ближе. Парень пятится, упирается в стену. — То, что ты здесь видел… как пули летят мимо, как граната вернулась… ты забудешь. Потому что если расскажешь — я узнаю. И тогда ты умрёшь долго. Акула тебя не спасёт. Даже не попробует.

Дмитрий сосредотачивается, глядя в глаза парню. Чужая память — яркое пятно страха и удивления — отзывается тупой пульсацией в висках.

Забудь.

Память смазывается, блекнет, превращается в мутный сон. Не стирается полностью — становится похожей на дурной бред после пьянки.

— Беги.

Парень срывается с места, спотыкаясь, исчезает в темноте. Педро смотрит на Дмитрия с недоумением.

— Что ты с ним сделал?

— Подарил шанс выжить. Если расскажет — ему не поверят.

— Ты