Ресторан — старый, семейный, на окраине центра. Пахло деревом и пряностями, на стенах — фотографии Медельина начала века. Валентина заказала bandeja paisa — традиционное блюдо, от которого у Дмитрия заурчало в животе.

— Вы голодны? — усмехнулась она.

— Не ел с утра.

— Это плохая привычка.

— У меня много плохих привычек.

Она наклонила голову, разглядывая его.

— Расскажите мне о себе, Мигель. Не о бизнесе, не о политике. О себе.

— Нечего рассказывать. Родился в Коммуне, отец разорился, мать работала уборщицей. Воровал с двенадцати лет. Первый раз сел в девятнадцать. Вышел — и вот я здесь.

— Вы не сказали ничего важного.

— А что важного?

— Кто вы на самом деле. Я вижу — вы не такой, каким хотите казаться. В ваших глазах есть что-то… я не знаю, как сказать… что-то, что не вяжется с историей вора из трущоб.

Дмитрий помолчал. Внутри шевельнулось что-то — не опасность, а странное облегчение. Она видит. Первая, кто увидел.

— Я просто человек, который хочет, чтобы его мать больше никогда не работала уборщицей, — сказал он.

— И ради этого вы готовы на всё?

— Да.

Она коснулась его руки. Прикосновение лёгкое, но он почувствовал его всем телом.

— Будьте осторожны, Мигель. Этот город пожирает тех, кто хочет слишком многого.

— Я знаю.

Они смотрели друг на друга долго, слишком долго. В её глазах — страх, но и вызов. Дмитрий хотел сказать что-то ещё, но она уже отстранилась, подняла бокал.

— За новые начинания. И за то, чтобы они не стали последними.

Они выпили. И в этот момент Дмитрий понял: Валентина Марин опаснее любого из его врагов.

Он вернулся домой поздно. Улица пуста, фонари не горели — перегорели ещё в прошлом году. Дмитрий шёл быстро, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

У дома матери он заметил — Рауля нет на посту. Странно. Договорились же — он будет дежурить каждую ночь.

Он толкнул дверь. Внутри темно и тихо.

— Мама?

Никто не ответил.

Он зажёг спичку, прошёл на кухню. Стол пуст, на плите — остывшая еда. В комнате матери — аккуратно заправленная кровать, икона на стене, платок на спинке стула. Всё на своих местах. Кроме одной детали.

На столе в гостиной — записка.

Дмитрий поднёс спичку ближе. Буквы крупные, торопливые, явно не материнской рукой:

«Твоя мать будет жить, если ты согласишься на наши условия. Жди звонка».

Он сжал бумагу так, что она смялась. Внутри поднималась тьма — та самая, которую он подавлял на встрече с Акулой. Теперь она была сильнее. Она требовала крови.

— Tranquilo, — сказал он себе. — Спокойно. Думай.

Он вышел на улицу, прислушался. В соседнем доме горел свет. Подошёл, постучал. Дверь открыла старуха — та, что жила рядом с Камилой тридцать лет.

— Донья Эрминия, вы видели, что случилось?

— Ay, mijo… — она закрестилась. — Пришли какие-то люди, забрали твою мать. Рауль пытался помешать, они его ранили, но он ушёл. Сказал, вернётся с подмогой.

— Когда это было?

— Часа два назад.

Дмитрий кивнул, поблагодарил, отошёл. Мысли проносились: Рауль жив, ушёл за помощью. Не всё потеряно.

Но мать… мать была у них.

Он достал из кармана монету — ту самую, с которой тренировался. Сжал так, что она впилась в кожу. Потом нашёл телефонную будку на углу, набрал номер Карлоса.

— Слушай меня. — Голос ровный, холодный. — Кали взяли мою мать. Собирай всех. Всех, кто может держать оружие. Война началась.

Он повесил трубку, вышел на улицу. Луна висела над горами, заливая трущобы холодным светом. Его тень на стене соседнего дома была длинной и чёрной — и казалась больше, чем должна была быть.

Дмитрий посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Внутри не было страха. Только холодная, тяжёлая решимость.

Они сделали ошибку. Думают, я просто вор, который хочет отнять кусок. Не знают, кто я на самом деле. Не знают, что я уже прошёл через это — потери, предательство, смерть. И не знают, что я готов на всё, чтобы защитить своих.

Он достал монету, подбросил. В свете луны она сверкнула, как упавшая звезда.

Правила игры. Здесь правила буду устанавливать я.

Примечания:

¹ Bandeja paisa — традиционное блюдо региона Антиокия (Колумбия): рис, бобы, мясо, яйцо, авокадо, чичаррон и другие ингредиенты.

² El Viejo — Старик (исп.) — кличка контрабандиста.

³ Pendejo — буквально «лобковый волос», грубое оскорбление (тупица, идиот).

⁴ Maricón — грубое оскорбительное прозвище (пидор, слабак) — в контексте бандитских разборок используется для унижения.

⁵ Tranquilo — спокойно, тихо.

Глава 3: Кровь за кровь

Подвал старого склада пах сыростью, плесенью и железом.

Где-то наверху Медельин жил своей ночной жизнью — музыка, смех, лай собак, кто-то разбил бутылку. Обычный вечер в городе вечной весны. На соседней улице старуха в рваном платке перебирала мусорные баки. Дмитрий видел её мысленно — не глазами, а чем-то другим.

Здесь, внизу, тихо. Только капли воды падают в ржавую раковину, отсчитывая время, и тяжело дышит Рауль, прижимая к плечу окровавленный бинт.

— Пуля прошла навылет, — говорит он, кривясь от боли, пока Дмитрий затягивает жгут. — Зацепила мякоть, кость цела. Я толстый — мне не страшно.

— Ты не толстый. Ты крупный. — Дмитрий не улыбается, но в голосе мелькает что-то тёплое. — И тебе повезло.

— Мне всегда везёт. Я же с тобой. Слушай, а в тюрьме вас учили пули ловить? Или это особый блат?

— Особый.

Дмитрий разворачивает карту, которую Диего набросал на листе бумаги. Ферма в горах, двадцать километров от города. Один въезд, глухая стена с тыла, собаки, охрана. Восемь человек ночью, двенадцать — днём. Камила там.

Он сжимает челюсть до скрипа. Афганистан научил одному: страх — плохой советчик. Паника убивает быстрее пули. Но это не Афган. Это его мать. Не Мигеля — его. Чужая женщина, ставшая родной за несколько недель.

— Сколько у