даже, какой ее себе представляла. Но когда я ее увидела в большой гостиной их дома, то решила, что это просто какая-то гостья, оказавшаяся там совсем случайно.

Идрис гордо сказал:

– Это Лала Мариам. – Они обнялись и о чем-то быстро затрещали по-берберски; и мое имя – Джулия – единственное, что было мне понятно посреди океана невообразимых звуков.

А в следующий момент я обнаружила, что уже утонула в ее объятиях. Вот тебе и хрупкая пожилая дама, подумала я, ощущая сильные мышцы и мощные кости, прижавшиеся к моему телу.

Она приветствовала меня – мархабон, мархабон! – а за этим последовал стремительный поток берберских слов, из которых я не поняла ни единого, после чего проплыла через комнату и исчезла за дверью, и я услышала ее быстрые шаги по плиткам лестницы – они звучали как копытца горного козла.

Я уставилась на Идриса:

– Да она у вас сущий природный катаклизм, эта ваша бабушка! Сколько ей лет?

Он пожал плечами:

– Никто точно не знает. Мы о таких вещах обычно не говорим, а свидетельств о рождении или иных документов с указанием даты рождения у таких старых людей обычно вообще не имеется. Да и сама джедда, вероятно, не имеет точного представления, сколько ей лет. Мы не считаем свои дни, как это принято на Западе.

– А вашей матери сколько лет? Ведь это мама вашей матери, да? – настаивала на своем я.

Идрис кивнул, но ему пришлось некоторое время подумать над моим вопросом. Я ждала ответа, размышляя о том, насколько все-таки их культура и традиция отличаются от наших, – у нас в любой газетной заметке вместе с именем персонажа всегда упоминается его возраст вне зависимости от того, имеет это какое-либо значение или нет.

– Кажется… шестьдесят три.

– А сколько у вашей матери братьев и сестер?

Он начал загибать пальцы.

– Двенадцать. Моя мама была седьмым ребенком.

Я быстро прикинула в уме. Я где-то читала, что женщины горных районов часто выходят замуж очень рано, но даже при этом и возможных перерывах между деторождениями возраст Лалы Мариам был приблизительно…

– Бог ты мой! Восемьдесят пять по меньшей мере!

– Замечательная женщина, не правда ли? Идемте наверх – она привезла одну вещь, и я хочу ее вам показать.

Он протянул мне руку, и мы вместе отправились наверх.

На верхнем этаже, по другую сторону коридора от комнаты Идриса, была настежь распахнута одна из дверей, а внутри слышалось пение. Я остановилась на лестничной площадке, не желая мешать. Секунду спустя ко мне подошел и Идрис и без малейшего смущения или неловкости, удивив меня до крайности, присоединил к пению свой мелодичный тенор, зазвучавший контрапунктом более высокому голосу его бабушки. Я подумала о птицах, пение которых мы слушали в медине, когда они перекликались, сидя на древних стенах.

– Переведите мне слова, – попросила я, когда они кончили петь.

Господь поделил красоту на части, и этих частей было десять:

Хна, мыло и шелк – это первые три;

Плуг, домашний скот и ульи с пчелами – это будет шесть. Солнце, когда оно встает над горами, – красота седьмая. Полумесяц луны, тонкий и узкий, как сабля христианина, – Это восемь.

А с конями и книгами мы дойдем до десяти.

Идрис поднес мою руку к губам.

– До того как вы покинете нас и уедете в свой серый и грустный город, вас до предела наполнят и нагрузят красотой, – пообещал он, подталкивая меня к двери. – У вас будут шелка, а еще джедда привезла с юга мыло с ароматом аргании, а моя кузина Хасна потом накрасит вам руки хной…

Я едва слышала, что он говорит. Свет из незанавешенного окна падал прямо на Лалу Мариам, та стояла посреди комнаты, прямая как ствол камыша, и изучающе рассматривала отрез блестящей материи. Но мое внимание привлекла вовсе не ткань, что она держала в руках, а лицо, обращенное прямо ко мне. Внизу, в полутемной гостиной, я видела представительную пожилую женщину с серебряными волосами, очерчивающими вытянутое лицо с гладкой темной кожей.

А сейчас солнце падало прямо на нее, и у меня перехватило дыхание.

– Великолепно, не правда ли? – говорил между тем Идрис. – Я так и знал, что вам понравится, так здорово это сделано… Джедда очень этим гордится. Ей нравится всем это показывать…

Я оторвала взгляд от лица его бабушки и посмотрела на то, что она привезла с гор. Это оказался огромный рулон белого шелка, расшитого, как парча, – по верхней и нижней кромке ткани кто-то вышил совершенно потрясающие узоры. Сотни стилизованных ростков папоротника и закручивающихся ветвей орляка, распрямляющихся и тянущихся в сторону невидимого солнца, украшенные там и тут маленькими розовыми бутонами и роскошными золотистыми цветами. Стебли и ветви располагались в строгом порядке, образуя почти геометрический рисунок, выполненный точно и крайне аккуратно; они образовывали своего рода раму, сквозь которую пробивались вьющиеся побеги роз. Но самое потрясающее, от чего у меня даже коленки ослабли, заключалось в малюсеньких золотых цветах на шипастых стеблях.

– Да это же утесник! – воскликнула я, тут же вспомнив, из чего Роберт Болито сплел венок для девушки, в которую был влюблен. Бутоны и цветы были вышиты в такой необычно реалистической манере, что я почти ощущала их аромат, насыщенный запах, немного отдающий кондитерской – прямо как свежий марципан, – исходящий от ткани.

– Утесник? – переспросил Идрис.

– Вот эти цветы. Он у нас везде растет на холмах и утесах – в Корнуолле. Дикое растение, шипастое… Весьма странный сюжет для вышивки.

Идрис перевел мои слова бабушке, которая все это время стояла посреди комнаты, глядя на меня немигающими яркими глазами. Потом она начала что-то говорить, очень быстро. Идрис ответил, потом задал какой-то вопрос, она ответила, быстрый поток слов так и метался туда-сюда, словно трещали сороки.

Наконец он повернулся ко мне:

– Джедда сообщила три вещи. Первая: цветок, этот кустарник, растет и у нас, его можно найти на всем атлантическом побережье. Вторая: эта вуаль, свадебное покрывало, хранится в нашей семье уже несколько поколений, но никто не знает, откуда оно взялось и кто его вышил, хотя в нашей семье всегда было много искусных рукодельниц, хорошо умеющих владеть иголкой. И третья: стиль, в котором изготовлена эта вещь, именуется алеудж. Это смесь традиционных берберских приемов вышивки – очень плотной и точной, с геометрическим орнаментом – с более реалистичной и плавной европейской манерой. Алеудж в классическом арабском означает «чужой», или «иностранный», или даже просто «иностранец». Но еще может означать «человек, обращенный в ислам». Самые ранние образцы этого стиля относятся к семнадцатому веку.