в экзотической черной краске, которой они были подведены, что превращало ее в незнакомку, в чужую женщину, но в их выражении. И Роб испугался. Испугался так, как никогда в жизни.

Кэт смотрела на этого человека – оборванного, исхудавшего, с торчащими костями, что на полголовы возвышался над Сиди Касимом. Его лицо осунулось и сильно, до черноты, загорело, щеки ввалились, нос был странно искривлен, а грива соломенно-желтых волос исчезла, оставив вместо себя грубо остриженную короткую щетину, напоминающую стерню на пшеничном поле после уборки урожая. Но глаза были все те же, синие как васильки, какими они были всегда, широко расставленные и простодушные, глаза соседского мальчишки, с которым она бегала в детстве в Корнуолле.

– Роб! О, Роб! Что они с тобой сделали?! – Кэт вскочила на ноги. – Тебя тоже пираты захватили?

Он горько рассмеялся:

– Вроде того. Только произошло это совсем не так, как ты себе представляешь. Захватили меня не дома, а уже здесь. Я даже успел собрать немного денег, чтоб тебя выкупить – леди Харрис дала, потом графиня купила твою напрестольную пелену – прости, Кэт, мне пришлось ее ей отдать, пусть и незаконченную, но это все, что я смог придумать, – но они отняли у меня все деньги, и кольцо тоже. – Говорил он хрипло, голос отказывался ему служить.

– Он говорить правда, Кет-рин, – вмешался раис. – Он приплыл сюда на английский корабль, чтоб тебя выкупить, совершить такой сделка. Но его самого предали. Англичане – нация предатели. – Голос аль-Андалуси звучал резко и грубо, монотонно, как голос человека, всеми силами сдерживающего собственные чувства. Он помолчал, глядя в пространство между ними, потом заговорил снова: – Я нашел его среди рабов, но он больше не раб. Я купил его на свобода, а теперь это мой тебе подарок. Ты тоже больше не раб, ты не мой раб, ты теперь свободная и можешь уехать с ним, если хочешь. Выбирай.

Кэт чувствовала, как огнем жжет ее взгляд раиса, и не могла посмотреть ему в глаза. Все происходящее было для нее слишком неожиданным, ошеломляющим. Кружилась голова, девушке казалось, словно ее вдруг выдернули из собственного тела и теперь она смотрела как бы откуда-то сверху на живую картину: высокий и огромный вожак корсаров, столь жестокий и уверенный в себе, но сейчас застывший в напряженном молчании; изможденный, отощавший – одна кожа да кости! – англичанин, сжимающий руки таким знакомым жестом; девушка, которой она когда-то столь хитро притворялась, сейчас совсем незнакомая в своей чужеземной одежде, с насурьмленными глазами – и все эти трое связаны невидимыми нитями, сплетенными самой судьбой.

Кэт ощущала себя сейчас совсем другой, не собой. Она уже словно бы не находилась в этой рабочей комнате в доме марокканского купца и пирата, в этом укрепленном городе, больше похожем на крепость, в этой чужой стране.

Древо познания Добра и Зла вдруг представилось ей во всей красе: его корни уходили глубоко в почву, мощный ствол возносился вверх, закрывая свет, его ветви тянулись к небесам, где повис полумесяц, словно запутавшись в его листве, а созвездия вращались вокруг в торжественной гармонии. Она не видела Адама и Еву, да и Змея тоже, но знала, что они там, на этой живой картине, безликие, безвременные, бесконечно изменчивые. Она чувствовала их присутствие, огромное, катастрофически подавляющее, не только внутри себя, но и вовне. Во вспышках света ей чудилась плоть и кровь, рев и лай, жара и холод, что-то большое и массивное, что-то гладкое и извивающееся, и вскоре она уже не различала, где кончается она сама и начинается нечто совсем иное. Была ли она сейчас Евой? Или Адамом? Или Змеем? Или самим Древом? Она всем существом ощущала, как прорастает внутри нее знание, как наполняет ее жизненная сила, подобная мощному потоку крови, от которого сердце начинает тяжко биться, звоном отдаваясь в голове, а потом рухнула на пол, и рев и шум, терзавшие ее изнутри, тут же стихли.

Первым вскочил корсарский капитан. Он что-то крикнул по-арабски, выпустил целую очередь восклицаний, потом подхватил безвольное тело Кэт на руки и бросился вон из комнаты. Хабиба и Хасна засеменили следом, оставив Роба посреди небольшой толпы что-то лопочущих женщин, которые то и дело бросали на него любопытные взгляды черных глаз и пересмеивались под своими вуалями.

Он отвернулся. На полу лежал предмет, который он тут же узнал. Он наклонился и поднял книгу, припомнив, как ощущал ее в ладонях в последний раз, перед тем как подарил Кэт в прошлом году на день рождения.

Открыл фронтиспис, и там, ясная как день, красовалась его подпись: «Маей кузине Кэт. 27 майя 1625 года». Меньше года прошло. А казалось, целый век. Глаза ему щипали слезы. Это все-таки должно что-то означать, если Кэт сохранила его подарок, пронесла через все, что ей пришлось пережить. Роб полистал книгу и удивился, обнаружив везде на полях ее записи, сделанные гораздо более аккуратным и мелким почерком, чем можно было ожидать от его упрямой кузины. Он рассматривал рисунки и схемы, вертя книгу и так и сяк, потом его взгляд задержался на одной фразе, зацепившись за собственное имя: «Роб заставил миня паклясться, что я никаму ни скажу пра пиратов». Он стал читать дальше и наткнулся на строки: «…навсигда застряну в Кенджи в супругах маего тупого кузена Роберта и буду жить в лачуге за коровником, вся раздавшаяся, каждый год биременная новым рибенком. И буду патом растить эту банду атродьев и памру в бизвеснасти. Дажи думать ни магу об этом! Нада мне атсюда сбежать». Он вмиг вспотел. «Мама тожи балеит, а я ничиго ни магу для ние сделать. Нам ни хватаит света и чистава воздуху…» Это по крайней мере уже выглядело более знакомым сюжетом, знакомым по его собственным злоключениям. Оставался вопрос, выжила ли Джейн Триджинна: рядом с этой фразой он не нашел больше упоминаний о ней. Потом ему на глаза попалось другое: «Как мне жалка, что я ни послушалась добрава савета Энни Бэдкок и ни уехала дамой, в Кенджи, вмести с Робом…»

Тут у него перехватило дыхание. Нет, в конце концов у них все будет в порядке, все образуется. Желая найти новые подтверждения этой мысли, он слова полистал книгу, пока не наткнулся на еще одну запись: «И вот типерь я лижу тут, в каюте пиратскава капитана…»

Роб захлопнул книгу и сунул себе под рубашку. Никто не должен это видеть, подумал он, холодея от ужаса. Когда я заберу ее отсюда, мы сожжем эту книгу или выбросим за борт и никогда не будем вспоминать об этом, когда