багх, – сказал он. – Сад, поделенный на четыре части, так сделать, как звездный сад, вечный рай. Жизнь человека начался в райском саду, и мы возвращаться назад в райский сад, чтоб умирать. И вот это изображать наш путешествие, – он указал на каналы с водой, тянущиеся от фонтана в центре двора, – потому что мы всегда в движении, как вода, ищем счастье, знания, веру. В Коране говорится, что четыре реки текут в саду Эдема: реки из вода, молоко, мед и вино. Но как видишь, здесь, в мой маленький земной рай, что спрятан от остальной мир, мне нужно удовлетвориться только водой. Но когда я здесь, я довольный и счастливый.

Он поднял руку и сорвал розу с ветви, тянувшейся вверх по камням арки.

– Какой совершенство! Бог есть красота, и Он любит красоту. Сегодня, наверно, самый лучший день, для который Он назначил этот цветок. Его лепесток еще не тронул насекомый или гниль, они еще не начал вянуть. Его аромат – аромат рая. Но завтра он начнут умирать. Лучше я сорву сегодня и брошу цветок в фонтан, который есть источник его жизни, чтоб помнить его в самом совершенный форма.

Мужчина на секунду приложил розу к щеке Кэт, чтобы она вдохнула аромат и ощутила нежное прикосновение к своей коже, и, хотя сам он ее не касался, она почувствовала, как ее словно обожгло огнем, живым и яростным, этот ожог пробежал по всем нервам, будто молния, которая на мгновение соединила их. У нее перехватило дыхание. А потом раис смял цветок в ладони, так что его аромат заполнил все вокруг, и пошел к фонтану, чтобы высыпать в него лепестки.

Кэт закрыла глаза. А когда открыла, его уже рядом не было.

* * *

После этого случая, когда бы девушка ни пришла во двор, ей казалось, что аль-Андалуси где-то рядом, словно наблюдает за ней из тени беседки. Несколько раз ей даже казалось, что она уловила какое-то движение на галерее, тянувшейся над двором, но там никогда не оказывалось ни души, когда она взбегала туда, лишь маленькие овсянки, поющие в ветках жасмина, красное оперение которых яркими пятнами выделялось на фоне белых цветов.

Женщины упорно трудились под ее руководством, вдохновляемые собственными успехами, и, когда Кэт сидела с ними и сама занималась разработкой новых сюжетов и самой вышивкой, она ни о чем больше не думала. Ее ум был полностью занят, она следила за аккуратностью и точностью работы, занималась подсчетом стежков и тщательным подбором цветов и оттенков. Если их окажется слишком много, то работа будет выглядеть кричащей и безвкусной; если слишком мало, она будет слишком похожа на монохромные вышивки из Феса или на старомодные работы простой гладью, хорошо ей знакомые по Англии. Помимо всего прочего, в праздничные дни – а их в этой стране случалось немало – все ее ученицы наряжались во что-нибудь, что они изготовили своими руками, – пояс с бахромой, богато украшенную вуаль или головной шарф, кафтан, расшитый и изукрашенный. Слух о рыжеволосой учительнице уже широко разнесся по городу, и вскоре множество женщин уже стучалось к ним в двери, желая тоже брать уроки у вышивальщицы-иностранки, чтобы и у них появилась возможность носить красивые одежды, которые иным образом никак было не заполучить.

Лейла же только качала головой.

– Это все очень красиво, прекрасное шитье, оно дивно украшает одежду, но это не тот вид работы, который может принести большие деньги твоему хозяину и всем нам, – заметила она однажды.

Кэт удивленно взглянула на нее.

– Что ты хочешь этим сказать?

Голландка покраснела. Потом пожала плечами:

– Ну, тебе тоже надо это знать. Сиди Касим создал торговую компанию и был так любезен, что пригласил меня в ее состав. Прибыль мы будем делить поровну, но каждый будет вносить пятую ее часть в общий фонд на благо всей общины. Так что сама видишь: детская рубашонка или банный халат вряд ли принесут общине большие доходы.

«И твоему кошельку тоже», – кисло подумала Кэт, но ничего не сказала.

– И что же нам тогда изготовлять? – спросила она.

Лейла достала из кармана рубахи листок бумаги.

– Конские сбруи, попоны, чепраки, церемониальные одежды, парадные настенные ковры, чтобы везде было много золотого и серебряного шитья, кисточек, бахромы…

– Богатые вещи для богатых людей.

Губы голландки сжались в тонкую линию.

– Да, если угодно. Но чем больше денег мы станем получать с богатых, тем больше их пойдет в общий фонд. И тем чаще здешний народ станет тебя поминать в своих молитвах.

Кэт недоуменно уставилась на нее:

– А зачем им поминать меня в молитвах?

– Так ты же неверная, хуже того, ты кафир. Для таких, как ты, предназначен шестой круг ада. Когда умрешь, тебя там заставят есть шипастые плоды дерева заккум, что усилит твои мучения в геенне огненной. Вот женщины и молятся, чтобы ты стала шахада и могла присоединиться к ним в их молитвах.

– А что такое шахада? И как ею стать?

– Ну, это очень просто. Все, что тебе нужно сделать, – это произнести: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мохаммед пророк его». И с этого момента ты принята в исламскую веру.

– И только?

Лейла живо наклонилась к ней и взяла ее за руку.

– Только это, и ты станешь одной из нас. Это очень легко, и все… все будут очень счастливы.

– Я что-то не вижу, какой будет прок от столь дешевого обращения в другую веру, – напряженным голосом сказала Кэт.

Голландка хитро улыбнулась:

– Мусульманин не может быть рабом. Это даст тебе свободу. Кроме того, мусульманин может взять в жены только мусульманку. – Она сделала паузу, словно наблюдая, какой эффект произвели ее слова. – Я слышала, Хадиджа, кузина Сиди Касима, заказала свадебную фату.

Кэт ответила ей прямым взглядом:

– Рада за нее.

– Но иметь наложницей рабыню для мусульманина вполне допустимо, даже когда он женат на мусульманке.

Кэт вырвала у нее список:

– Ладно, мне надо работать. Некогда трепаться и сплетничать, да еще на такую непристойную тему! – Лицо у нее горело.

Весь остаток дня она вышивала, но делала при этом ошибку за ошибкой. Женщины качали головами и прищелкивали языками, искоса наблюдая за ней. Может, она заболела? Похоже на то, лицо ее так и горело. Может, влюбилась, ехидно предположила Хасна, и все засмеялись.

Вот теперь Нелл Шигуайн имела бы все основания попрекать ее и обзывать Иезавелью, думала Кэт, накладывая последний мазок сурьмы, что делала теперь ежедневно, и рассматривая себя в зеркале. Глаза были сильно подведены черным, что делало их синеву еще более привлекательной, в