поженимся. Он пошел к двери, отшвырнув с дороги пытавшуюся что-то ему сказать Латифу.

* * *

– Выпей!

Холодная вода коснулась ее губ. Кэт заморгала и открыла глаза. Низко над ней склонилось лицо, черты расплывались, оно было слишком близко, она никак не могла сфокусировать взгляд, но лицо темное и глаза черные как уголь. Пальцы нежно погладили ее по лбу, легонько похлопали по щекам.

– Кет-рин, Кет-рин, очнись.

Куда она попала? Что происходит? Странные образы роились в голове: корабль, плывущий по морю к зеленеющей вдали земле, ее кузен Роб у руля. Увозит ее куда-то…

Кэт с трудом села, ухватившись за руку, что прикасалась к ее лбу, пальцы судорожно впились в его ладонь.

– Не отпускай меня, я не хочу уезжать!

Голос звучал жалко и тоненько, совсем как тогда, когда ей было лет шесть и она умоляла, чтобы ее не заставляли навещать дядю и тетку. Ей ужасно не нравился сейчас ее собственный голос.

Рука крепко ухватила ее пальцы. Потом он их поцеловал.

– Ох! – Кэт обернулась и, прежде чем успела прийти хоть к какой-то рациональной мысли, уже ответила на этот поцелуй, прижавшись губами к его губам.

Поцелуй получился совсем не такой, каким ее тогда силой наградил сэр Джон Килигру – у того были колючие усы и язык, от которого разило табаком и пивом. А этот поцелуй пах травами и мятой, и ей вовсе не хотелось его прерывать.

В конце концов раис отодвинулся, держа девушку на расстоянии вытянутых рук.

– Что ты сказала, Кет-рин? Ты в свой уме? Или еще затмение?

Сфокусировав наконец взгляд, она забеспокоилась. Сложив руки на коленях, некоторое время не отрывала от них взгляда, пытаясь соображать. Молчание повисло как занавес. Мысли, быстрые, но неуклюжие, заполнили ей голову. Она ведь еще никогда в жизни не целовала мужчину по собственной воле. И отнюдь не ожидала, что это произведет на нее столь сильное впечатление. Ощущение было такое, словно от этого прикосновения у нее горит кожа. Наконец, заставив себя хоть немного сосредоточиться, девушка спросила:

– Значит, я больше не твоя раба?

– Я освободил тебя. Ты теперь сама свой собственник, сама должен делать выбор. – Сиди Касим помолчал, потом добавил: – Сказать правда, я думаю, теперь я твой раб.

Кэт снова опустила глаза, стараясь подавить улыбку. Потом все же улыбнулась.

– Если я останусь, я должна буду перейти в ислам?

– Если ты будешь моя жена, Кет-рин, то да. Но ты можешь остаться как свободный женщина, жить под моя крыша и продолжать свой работа, заработать деньги, и я не буду к тебе касаться, если ты так хочешь.

– Ты сделаешь меня своей женой?

Касим кивнул:

– Хочу всем сердцем.

– Своей единственной женой?

– Одна вполне достаточно.

– Мне казалось, ты собираешься жениться на своей кузине Хадидже.

Он рассмеялся.

– Думаю, эта история придумал сам Хадиджа. – Он прижал руку девушки к своей груди, чтоб она почувствовала, как сильно бьется его сердце. – Ты пойдешь за меня замуж, Кет-рин Триджинна?

Кэт смотрела на Касима безумными глазами. Если так, то она должна будет сменить веру и быть про́клятой навсегда, навеки – так уверяли все догматы ее религии. Она станет предательницей, вероотступницей, еретичкой. Выбор, однако, был неясен: Кэт даже не понимала, остается ли она по-прежнему христианкой в сердце своем, потому что она чего-то лишилась во время морского перехода, да и потом, в тюрьме для рабов. Она понимала: для того чтобы принять взвешенное решение, нужно учесть все, что свалилось на нее в этот день, – Роба, свое освобождение, руку и сердце этого чужого человека, открывающееся перед ней будущее мастерицы-вышивальщицы, – и провести долгий день и еще более долгую ночь в размышлениях над вставшим перед ней выбором.

Она понимала, что должна, но не могла… Слишком много мыслей – и она просто сойдет с ума. Глубоко вздохнув, девушка сказала, очень быстро, пока не подвел голос:

– Я останусь здесь и буду твоей женой, Касим.

Именно в этот момент во двор вышел Роберт Болито. Он не слышал слов Кэтрин, но поза, в которой находились оба, стоя на коленях возле фонтана, никакого другого толкования не позволяла. Роб почувствовал, что вторгся в чужой мир, нарушил интимную связь, на которую спокойно смотреть не мог. Тупая боль пронзила сердце, ноги приросли к земле; весь его мир словно перевернулся, встал с ног на голову.

– Кэтрин!

Он видел, как она резко обернулась, отпрянув от корсарского капитана, отметил, как сияют ее глаза и пылают щеки, – сейчас она выглядела падшей женщиной, каковой, в сущности, уже стала.

– Кэтрин, позволь мне спасти тебя, едем вместе домой! Ты ничем не связана с ним, что бы он ни говорил!

Кэт уже поднялась на ноги, вуаль упала с волос ей на лицо и теперь колыхалась, как пламя.

– Меня не нужно спасать, Роберт Болито. Я сама делаю свой выбор. Совершенно свободно. Так что когда вернешься в Кенджи, можешь сказать всем, что я по собственной воле решила остаться здесь, и по весьма веским причинам, которых ты никогда не поймешь.

– О, я прекрасно все понимаю! – горько сказал Роб, глядя в сторону пирата, все еще стоявшего на коленях. Когда он вновь заговорил, то голос звучал громко и очень четко – такого Кэт от своего простака-кузена никогда не слышала: – Не знаю, попаду ли я когда-нибудь снова в Кенджи, а если попаду, то будет для меня там работа или нет. Я уехал без разрешения сэра Артура. Я сел на первый корабль, который мне попался, понимая при этом, что спутался с мошенниками и негодяями, которые запросто могут меня ограбить и отправить мое бездыханное тело за борт. Лучше бы они так и сделали, если принять во внимание те сомнительные блага, которые принесло мне то, что я остался жив. Я вез с собой кольцо моей бабки. Я говорил себе, что когда увижу тебя в следующий раз, то надену его тебе на палец как обещание, что с тобой больше никогда не произойдет никаких несчастий. Однако… – Голос Роба оборвался. – Его украли у меня, точно так же, как деньги и свободу. Кэт, я любил тебя всю свою жизнь, и я знаю, что и ты меня любишь. Мне нет дела до того, что ты обесчещена, я возьму тебя такой, какая ты есть. Я женюсь на тебе и буду заботиться о тебе, а если у тебя будет ребенок и он родится с темной кожей и черными глазами, это будет наш крест и мы будем вместе нести его. Видишь, я все обдумал и говорю