третий день ийуля 1626 года, и я никагда в жизни не был так щаслив при виде биригов Англии». Значит, Роберту Болито потребовался чуть ли не целый год, но, несмотря на чудовищные препятствия, на все, что ему выпало пережить, он все же добился своего и привез свою Кэтрин обратно домой. Интересно, как ему удалось бежать из тюрьмы, из рабства и смыться оттуда вместе с Кэт? Нет, нужно поспать, завтра все узнаю, надо просто немного подождать.

Но уснуть мне так и не удалось. Я ворочалась с боку на бок, но никак не могла устроиться поудобнее. Могу поклясться, что слышала, как за окном кричит сова, и это было крайне странно: я ведь находилась в самом сердце африканского города, а не в лесах Корнуолла. А когда я в конце концов заснула, то снилась мне именно Кэтрин.

Глава 31

Кэтрин

1625 год

К огромному удивлению Кэт, время летело очень быстро. Месяц прошел совершенно незаметно, а там подошел и конец года. Здесь, конечно, про Рождество никто и не поминал; не было ни снега, ни метелей, ни ледяных северо-западных ветров, никто не украшал камины ветками омелы и венками из остролиста, да и самих каминов тут не было.

Не подавали к столу горячий поссет из молока с сахаром и пряностями, сдобренный бренди, не было и полуночной мессы в церкви Галвала, где все всегда притопывали ногами, чтоб согреться, и старались незаметно подышать на заледеневшие руки во время молитвы.

Потом на смену январю пришел февраль с первыми признаками весны. Скучала ли Кэт по дому? Девушка старалась не думать о прежней жизни, но воспоминания частенько тревожили ее, подбираясь незаметно, когда она была занята работой, когда ученицы напряженно трудились, склоняясь над своими рамами с натянутым на них полотном, а их болтовня звучала точно так же, как треп молочниц в коровнике, сплетничающих о том, кто кого пригласил плясать на деревенских танцульках; когда она вместе с Лейлой ходила прогуляться к бастиону с пушками на вершине холма и наблюдала за волнами, бьющими в берег у его подножия, точно так, как они бились о волнорез в Маркет-Джу; когда она чистила репу или просыпалась рано утром, не сознавая, кто она такая и куда попала.

Ее жизнь оказалась совсем не такой, какой она ее себе представляла. Жить в этом чужом месте было просто, и жизнь была вовсе не скучная и не суровая. Временами, конечно, приходилось трудно, но никто не был с ней жесток. Хотя Кэт много времени проводила в молитвах, по крайней мере столько же уходило на приготовление и питье чая, когда женщины прерывались на отдых и садились посплетничать, да так, как в Кенджи никто и никогда себе не позволял. Мытье в хаммаме стало для девушки настоящим открытием и очень скоро из тяжкого испытания, от которого она поначалу приходила в ужас, превратилось в удовольствие, которому она теперь с наслаждением предавалась.

Пища была не просто месивом, чтобы набить утробу, но всегда вкусная, изобретательно приготовленная и сдобренная специями, изящно сервированная – такое же удовольствие для глаз, как и для языка, как нередко шутила Хабиба, наполовину словами, наполовину жестами показывая ей, как заправлять таджин овощами. Хасна научила ее, как готовить себе сурьму для век и ресниц из камня с мягким металлическим блеском, напоминавшим цвет крыльев сороки. Камень этот они вместе покупали на суке, а потом его растирали до образования порошка, из которого делали нечто вроде пасты. Ею заполняли изящный флакон с тонкой серебряной лопаточкой, закрепленной в пробке. Кэт научили, как накладывать сурьму на ресницы, чтоб не попадало в глаза и из них не текли слезы, оставляя на щеках черные дорожки.

По мере того как девушка все больше овладевала местным языком, она стала лучше разбираться и в том, что ее окружало. Мужчина, которого все женщины именовали Сиди Касим бин-Хамид бин-Муса Диб, на самом деле был тот, кого она знала как аль-Андалуси, капитан корсарского корабля; но все здесь, кажется, относились к нему не со страхом, а с уважением и даже с любовью. Он занимается благотворительностью, он богатый купец и праведник, говорили ей. То, что праведник торговал рабами из иноземцев, включая ее саму, представлялось им совершенно нормальным делом, словно он продавал лошадей или верблюдов, и через некоторое время Кэт обнаружила, что и ее собственные взгляды изменились. По сути дела, ей стало затруднительно думать о себе как о рабыне, даже как о служанке, потому что хозяин появлялся у них редко, а те домашние работы и заботы, что на нее были возложены – помимо занятий вышивкой, – едва ли можно было назвать обременительными. У нее оставалось гораздо больше времени для себя, чем это было в Кенджи, и она – к собственному изумлению – обнаружила, что перспектива мести двор или возиться с цветами вовсе не вызывает у нее раздражения, а скорее она с нетерпением стремится к таким занятиям, дающим возможность погрузиться в себя и обрести покой и безмятежность; девушка занималась этим, даже когда никто о том не просил, и за этой работой выявила в самой глубине своей души некий твердый и устойчивый стержень, о существовании которого раньше не подозревала.

Однажды – прошло уже почти семь месяцев, как Кэтрин поселилась в доме своего хозяина, – раис внезапно, без предупреждения появился во дворе. Она как раз сидела, прикрыв глаза и подняв лицо к небу. Метла валялась у ног.

– Ты нынче прямо как роза, – тихо сказал мужской голос, – чьи лепестки впитывают солнце.

Она в испуге открыла глаза. Вскочила, зацепилась ногой о метлу и чуть не упала. Раис подхватил ее и осторожно усадил обратно.

– Спасибо, Сиди Касим, – пробормотала она.

– Просто Касим, этого вполне достаточно.

– Хорошо, Касим. – Ей было странно так к нему обращаться. Она ведь никогда не называла сэра Артура Харриса просто Артуром; сама подобная мысль казалась ей абсурдом.

– Почему ты улыбаешься?

– Просто вспомнила своего бывшего хозяина.

– Он был похож на меня?

От этого предположения она развеселилась и заулыбалась еще шире. Сэр Артур, флегматичный, с густыми бакенбардами, англичанин до мозга костей, – невозможно представить себе двоих менее похожих друг на друга людей.

– Ничего общего!

Касим, кажется, не представлял, как реагировать на подобное утверждение, и перешел к другой теме:

– Тебе нравится мой дворик?

– Здесь очень красиво и… безмятежно.

– Я не знаю такое слово – «безмятежно».

– Тихо, мирно, спокойно – отличное место, где можно посидеть и поразмышлять.

Выражение его лица вдруг изменилось, жесткие складки разгладились, морщины на лбу разошлись.

– Это чахар