тихо играло «Песню о Москве» Людмилы Зыкиной, как всегда наполняя комнату этой своеобразной меланхолией. Мелодия из динамиков смешивалась с далёким шумом двора, где «Жигули» проезжали мимо, создавая ощущение застывшего времени, в котором герои чувствовали себя чуждыми.

Марина сидела за столом, сжимая блокнот, её платок снова не слушался и сползал, как и весь этот день, наполненный неудобствами и абсурдностью быта. Её лицо отражало раздражение, она буквально чувствовала, как прокачивается её напряжение. Обыкновенная жизнь 1979 года, все эти жуткие детали, эти несовершенства... Как она ненавидела это всё.

Дмитрий стоял у окна, глядя на двор, где машины старых моделей продолжали проезжать, создавая динамичный контраст с неподвижностью их жизни. Кепка на стуле, пиджак слегка мнётся, но он не обращал на это внимания. Он с удовольствием поглощал атмосферу советской реальности, его харизма, его уверенность были на пике, но внутреннее беспокойство всё же не отпускало его.

— Ты опять в своем мире, — пробурчала Марина, не отрываясь от блокнота. — Мы должны действовать, а не играть в «свои» игры.

— Марина, расслабься, — ответил Дмитрий, пытаясь улыбнуться. — Ты хочешь быть серьезной во всём, а здесь... здесь нужно просто быть своим.

Марина взглянула на него, и её глаза не скрывали сарказма.

— Свой в советской эпохе? Серьезно? — сказала она, слегка опуская голову, чтобы скрыть раздражение. — Ты что, как эти бабушки с лавочки, «своими» тут чувствуешь себя?

— Ну а что? — Дмитрий встал перед ней, опираясь на стол. — Что плохого в том, чтобы адаптироваться, а не сидеть, как ты, за этим блокнотом и думать, что тут всё как в твоем отчёте? Живи, как местные. Ты же видишь, как всё просто, расслабься.

Марина закрыла блокнот и, как бы в ответ на его слова, раздражённо подняла взгляд. Её лицо стало ещё более суровым.

— Я не собираюсь жить в этом музее, — выпалила она, сжав руки на столе. — Здесь нет системы, всё хаос и абсурд. Нужно думать о деле, а не о том, как ты будешь «своим» на этой свалке.

Дмитрий отступил, словно её слова задели его больше, чем он хотел бы показать. Но он не мог удержаться, чтобы не отпарировать:

— Ну да, хаос, как ты его называешь, — это же весело! Я вот, например, чай по блату достал, и чувствую себя как герой. Ты, конечно, всё ставишь под сомнение, но на самом деле, в этом есть своё очарование. Если бы ты хоть раз попробовала не быть такой серьёзной...

Марина вздохнула и откинулась на спинку стула, её взгляд стал пустым, как если бы она ещё раз прошла через лабиринт советской жизни и поняла, что тут не найти выхода.

— Ты знаешь, Дмитрий, у нас с тобой два разных мира, — сказала она, не скрывая сарказма. — Ты хочешь быть местным героем, а я пытаюсь выжить в этом абсурде.

Дмитрий, усмехнувшись, снова попытался сохранить свой настрой.

— О, я знаю, что ты думаешь, но когда я раскрою это дело, все эти разговоры уйдут в прошлое. Ты сама меня потом будешь благодарить.

Марина не ответила. Вместо этого она снова взяла блокнот и написала: «План проверки склада завмага. Дисциплина, осторожность. Никакой самодеятельности.»

Она подняла глаза, и на её лице было что-то неудовлетворённое, что-то неразрешённое. Всё ещё в поисках какой-то логики, но среди этого хаоса её уверенность терялась. Пробудившаяся тревога снова заставила её усомниться: не может быть, чтобы всё так просто. В этот момент на улице, за окном, пронёсся знакомый силуэт — это был милиционер Сергей. Он мелькнул внизу, что-то проверяя у подъезда. Его тень мелькнула в окне, и Марина почувствовала, как её напряжение усилилось.

— Надо быть осторожными, — сказал она, его слова остались без ответа. Дмитрий не заметил, как всё вокруг меняется, поглощённый своими мыслями.

Радио всё ещё играло, но теперь оно стало звучать как фоновая музыка к происходящему. Всё, что они пытались строить, шло вразрез с этим миром, полным абсурда. Но у них не было выбора — им предстояло столкнуться с этой реальностью, как бы тяжело им не было. И они были рядом с этим миром, как две точки, которые никак не могли пересечься.

Глава 18: Таксофон и талоны

Утро в Москве пахло бензином, пылью и чуть‑чуть жареными пирожками от бабки у трамвайной остановки. Августовское солнце щедро било по стеклу таксофонной будки, превращая её в крошечную парилку, а ветер время от времени поднимал с асфальта лёгкую взвесь серой пыли, прилипавшей к щекам и волосам. Дмитрий и Марина стояли у будки, как два туриста в музее советской абсурдности, только вместо экскурсовода — облупленный плакат на стене дома: «Даёшь пятилетку за четыре года!».

Марина сжимала авоську так, что пластмассовая ручка врезалась в пальцы. Внутри — коробка с вещдоками, пара кассет «Boney M», измятый конверт с запиской «3‑5‑7» и целая вселенная раздражения.

Дмитрий ковырял ногтем двухкопеечную монету, которую им вручила баба Нюра как талисман. Он поправил кепку, улыбнулся своей фирменной ухмылкой и посмотрел на будку, как на древнего зверя, готового либо подчиниться, либо сожрать его.

— Это чудо техники вообще работает? — Марина дёрнула за ручку двери, которая заело так, будто её не открывали со времён Олимпиады‑80.

— Работает, — с загадочностью опытного москвича произнёс Дмитрий. — Главное — правильно зайти с ней в контакт. У этих таксофонов характер.

Марина вздохнула так, что мимо идущая женщина с авоськой аж оглянулась:

— Ты сейчас серьёзно? У железяки характер, у тебя привычка опаздывать, а у меня терпение кончается. Сосредоточься.

Дмитрий, уже втиснувшись внутрь, начал обнюхивать пространство, словно надеялся определить исправность аппарата по запаху. А пахло там смесью ржавчины, мокрой фанеры и советской безысходности.

— Ну да, всё как в детстве, — пробормотал он, вертя монету. — Тогда хотя бы мамин нагоняй был мотивирующим фактором.

Марина, стоявшая рядом, молчала, но мысли её были резкими: «В 2025‑м я нажимала кнопку на смартфоне, и всё. Здесь же я стою, как идиотка, и держу авоську вместо нормальной сумки. Как человечество вообще выжило?».

Дмитрий вставил монету, дёрнул рычаг и, будто укротитель тигров, закрыл глаза. Таксофон хрипнул, зажужжал, и вдруг раздалось клацание — монету выбросило обратно.

— Это что ещё? — Удивился он.

— Это издевательство, — ответила Марина. — Я же говорила: проще телепортироваться в архив, чем звонить