пустоту. Немцы называют это «Welterweight»[44]. Я был австралийцем, однако имел немецкую фамилию, так что, вероятно, где-то в моем прошлом был предок-немец, объяснивший мне значение этого слова. У меня не сохранилось ни крупицы воспоминаний, подтверждающей это предположение, и, как верно заметила Линь, это все равно не имело никакого значения. Однако это слово – оно всплыло у меня в сознании и осталось на поверхности, предлагая мне изучить его. Грубый его перевод – «мировая скорбь». Расхождение надежд и ожиданий человека с реальностью окружающей действительности: тоска по такой вселенной, которая невозможна, и боль от осознания того, что этого никогда не будет. Зияющая пустота навсегда останется во мне глубоко спрятанной, отчего это чувство становилось более глубоким и в то же время жалким. Я тосковал по миру, который даже не мог себе представить, я переживал утрату того, о чем не мог вспомнить.

Повернув голову, я посмотрел на рукоятку клинка, не обращая внимания на Линь. Где-то на протяжении долгого пути что-то во мне сломалось. И я, блин, понятия не имел, что. И все же в одном Линь ошибалась: насчет денег. Деньги – это всё. В таком мире мы жили, и эту твердую как алмаз реальность не смогут изменить никакие заверения в обратном.

Я переключил внимание с кинжала на лицо Линь. Оно снова стало привычно холодным. Линь смотрела на меня так, словно старалась принять какое-то решение. Жизнь или смерть, предположил я, – первое, что мелькает у нее в голове всякий раз, когда она встречает нового человека.

– Я хочу покинуть эту лестницу, – сказал я наконец.

– Лестницу?

– Замкнутую лестницу, на которой застрял. Покинуть эту долбаную… эту долбаную бесконечную лестницу, по которой вынужден ходить кругами снова и снова. Постоянно вверх, вверх и вверх.

Линь молча ждала.

Я вздохнул.

– Ты получила то, что хотела. Лонг мертв, ты стала хозяйкой Макао. Я помог расправиться с ним и спас тебе жизнь. А теперь я хочу выйти из игры.

– Из того бизнеса, каким мы с тобой занимаемся, – сказала Линь, – выхода нет.

– Чепуха! Тот техник с новыми булавками – он как раз сможет это сделать. Ты передо мной в долгу.

Линь помолчала, размышляя.

– Так что же ты хочешь? – наконец спросила она.

– Удалиться на покой. И вот то выходное пособие, которое ты мне дашь: одна булавка следующего поколения. Мне надоело быть дурачком, который не знает, твою мать, какой сегодня день. Я хочу, чтобы моей жене перевели пятьдесят миллионов юаней. Она как-нибудь проверит свой банковский счет – и опля, деньги на нем. И, наконец, мне нужна наноочистка.

Линь собралась уже заговорить, но тут мне пришла еще одна мысль.

– Да, и еще одно, – сказал я, указывая на свою культю. – Новая штуковина тут совсем не помешает.

– Очищение, – задумчиво промолвила Линь. – Ты еще слишком молод. Это будет пустая трата времени.

– Я чувствую себя долбаным стариком, Линь. Но да, конечно, сейчас это будет менее эффективным. Я получу сколько – пять, десять лет? Но мне все равно. Я хочу стать на десять лет моложе и даже не знать о том, что я стал на десять лет моложе. Полное стирание всего, что было после того, как я приехал в Макао, сохранить все то, что было до этого. Мне нужна новая булавка – чистая, без каких-либо скрытых директив, чтобы я смог снова функционировать в этом мире. Забери мою старую, – сказал я. – Оставь себе в качестве сувенира.

– Сувениры – это не по моей части.

– В таком случае, почему ты настаиваешь на том, чтобы оставить меня при себе?

– Хорошо, Эндель, – сухо улыбнулась Линь. – Договорились.

– Чтобы все это сработало, – продолжал я, – тебе нужно будет постепенно стереть меня из воспоминаний твоих людей. Убрать этот дополнительный фрагмент, когда они обратятся для того, чтобы подправить свои булавки. В конце концов настанет момент, когда все будут считать, что Лонга убила ты и ты одна. Настанет момент, в котором меня никогда не существовало.

– Очистка обойдется дорого, – заметила Линь. – После нее не останется ничего, чтобы переводить твоим близким.

– У Лонга в номере есть сейф. И там найдется кое-что. Достаточно крох, чтобы помочь моим близким переждать какое-то время.

– Возможно. А может быть, Лонг там просто хранил коллекцию фарфоровых кукол. – Линь смерила меня задумчивым взглядом. – И кем же ты собираешься стать, Эндшпиль?

– Понятия не имею. Что-нибудь далекое от того, чем я являюсь сейчас, но не слишком далекое от моей натуры.

Протянув руку, Линь выдернула кинжал из спинки дивана и убрала его обратно в ножны на руке. Она показалась мне какой-то маленькой, одинокой.

– Ты выбираешь прозябание в безвестности, – промолвила Линь, по-прежнему тихо. – В то время как мы могли бы перевернуть весь мир. Стать титанами, стоящими над ним.

– Нет никакого величия в том, чтобы отправлять людей в землю.

Линь невесело рассмеялась.

– Ты такой глупый, Эндшпиль, просто неисправимо глупый! Убивать людей – это единственное величие, оставшееся в мире.

Ничего не ответив на это, я лишь указал подбородком на сигареты. Достав одну, Линь вставила мне ее в рот, задержав пальцы на моих губах, после чего дала прикурить.

– Выйти из игры, Линь. От меня тебе все равно не будет никакого толка. Что-то не так с моей программой, это глубже, чем память, и исправить это невозможно. Я выдохся. А если ты подумываешь о том, чтобы промыть мне мозги, снова превратить меня в свою послушную марионетку… – Я указал взглядом на кинжал в ее руке. – Тогда лучше покончить с этим прямо сейчас. Пропасть у меня в груди – она… она сейчас полностью закрылась. А без нее я ничего не смогу тебе дать. Не осталось больше никакого желания. Никакой ненависти. Не осталось ничего. – Я выпустил дым к потолку. – Ты передо мной в долгу.

Линь помолчала какое-то время.

– То есть ты хочешь порвать со мной?

Улыбнувшись, я поморщился от боли.

– Дело не в тебе, дорогая, дело во мне.

– Вот уж точно, твою мать! – улыбнулась в ответ Линь.

Хромовая Линь Фу шумно вздохнула. После чего встала и подошла ко мне, вплотную, и заглянула мне в глаза. Вынув у меня изо рта сигарету, она заменила ее своими губами, страстным поцелуем. Я откликнулся, и во мне поднялась горячая волна, прорвавшаяся сквозь летаргию обезболивающих и транквилизаторов. Однако когда Линь наконец оторвалась от меня, я был этому рад. Жар у меня в груди – он был другого рода: болезнь, лихорадка.

У Линь блеснули губы.

– Ты вышел из игры, – сказала она. –