назад, и я, не раздумывая, схватил его за горло и поднял в воздух, со всей силой врезав им по массивной входной двери вагона.

Дверь треснула, прямо посредине. У мистера Лонга оказался разбит нос, по тонкому подбородку потекла кровь. Правый рукав потемнел из белого в алый от крови из раны, которая так и не затягивалась. У него были сломаны ребра и рассечено бедро, всё благодаря Линь.

Мы хорошенько поквитались с ним.

Однако несмотря ни на что, у Лонга горели глаза.

Линь крикнула, предупреждая меня, а я слишком поздно осознал свою ошибку.

У меня на руке вздулись мышцы в отчаянной попытке сломать Лонгу горло. Слишком поздно. Обвив обеими руками мое запястье, он дернул его вниз.

Несомненно, лезвия в пальцах были сделаны из какого-то долбаного навороченного сплава. Определенно, такого, у которого не возникало никаких проблем с плотными мышцами и усиленными костями. У меня в ушах взревела музыка. Кисть и половина предплечья оказались отрезаны от руки. Я отшатнулся назад, рот в изумленной «О», а из обрубка хлынули струи крови. Моя спина на что-то наткнулась, а весь мой мир сжался до размеров раны. Во всем вагоне ничего кроме рева музыки – я выдернул из джинсов ремень, обмотал его вокруг культи и затянул жгут зубами и трясущейся здоровой рукой. На сетчатке замигали тревожные сообщения от медицинской системы, волна слабости уронила меня на колено. Я затягивал полоску черного кожзаменителя до тех пор, пока она не впилась мне в руку, после чего поток крови иссяк до тонкой струйки.

Морщась под надрывным ревом гитарного соло, я окинул взглядом вагон, не в силах ни на чем сосредоточиться. Окна были забрызганы кровью, подушки на диванах были распороты, один столик опрокинулся и разбился. Линь стояла в нескольких метрах от Лонга спиной ко мне, и я, стиснув зубы, постарался сосредоточить взгляд на ней. Оба кинжала оставались у нее в руках, лезвия были красными.

Похоже, мистер Лонг испытывал раздражение. Только это чувство и было написано на его лице: раздражение.

Его подбородок отвалился вниз. В буквальном смысле, как у змеи, вынимающей нижнюю челюсть из суставов, чтобы заглотить добычу. В глубине горла блеснуло что-то металлическое, после чего Лонг выдохнул огонь.

Выдохнул… огонь.

У него отвалилась нижняя челюсть, и он выдохнул огонь!

Я заморгал, не в силах поверить своим глазам. Но я ощутил жар, увидел тонкий язык голубоватого пламени, вырвавшийся у него изо рта, Линь запоздало попыталась отвернуться, прикрывая лицо курткой.

Она вскрикнула.

Моя левая рука, подчиняясь какому-то инстинкту, проследить который мой перенасыщенный музыкой мозг не смог, пошарила и нашла позади какой-то предмет. Бутылку. Только тут до меня дошло, что я опираюсь о барную стойку. Шагнув вперед, я бросил бутылку в Лонга.

Тот не замечал бутылку в течение каких-то имевших решающее значение долей секунды, а когда заметил, небрежно отбил ее рукой, втягивая пламя в себя. Бутылка разлетелась на три части, и находившаяся внутри жидкость выплеснулась ему на лицо и руку. Последствия этого мы с ним осознали одновременно, у него глаза вылезли из орбит, у меня рот начал кривиться в усмешке.

Лонг вспыхнул как факел, от пояса и выше поглощенный оранжево-голубым пламенем. Наверное, чистое везение. Судя по всему, в бутылке был шестидесятиградусный ром.

Из огненного шара вырвался пронзительный крик. Моя недолгая усмешка погасла. Я услышал этот крик даже сквозь музыку. Это был агонизирующий крик ребенка. У меня в груди все перевернулось.

Мистер Лонг устремился к окну, оставляя за собой на ковре горящий след. Из человеческого факела вырвались два длинных языка пламени – мне потребовалось какое-то мгновение, чтобы сообразить, что это его руки, – колотящие по окну вагона, разбивающие стекло. Я ухватился за барную стойку позади, и в этот момент стекло разлетелось вдребезги, и объятые пламенем, кричащие, судорожно дергающиеся останки мистера Лонга унесло навстречу солнечному свету.

Лишь одно-единственное мгновение, словно выхваченное фотовспышкой из его жизни, запечатлелось у меня на сетчатке, после чего он исчез. Следом за этим вагон ожил голубым пламенем, ползущим вверх по стенам, по потолку. Сделав над собой усилие, Линь кое-как дотащилась до меня, кисти рук и макушка почернели, в сосредоточенных на мне немигающих глазах живая боль. Куртка осталась где-то позади, принесенная в жертву огню.

Я сделал нетвердый шаг по направлению к Линь, затем еще один, сомневаясь в том, что ноги смогут вынести вес моего тела. Врывающийся в разбитое окно сквозняк трепал мне волосы и одежду.

Наконец я добрался до Линь, и она схватила меня обеими руками, яростно. Прижалась ко мне, а я, шатаясь, двинулся дальше, опираясь окровавленным обрубком руки о спинки диванов, чтобы удержать равновесие, направляясь прямо в огонь. Закашляв от дыма, я собрал остатки сил, чтобы продолжать идти, а Линь собрала остатки сил, чтобы держаться за меня.

В конце вагона открылась дверь, и там стояли братья Пай-Гоу, ошеломленно взирая на нас. Так далеко – слишком далеко, отделенные удушливым дымом и голубым пламенем. С таким же успехом они могли находиться на долбаной Луне, блин.

Задыхаясь и покачиваясь вместе с поездом, я пробирался сквозь пламя, пожирающее середину вагона, через почерневшее пятно на полу, где только что стоял Лонг. Я закашлялся, легкие горят, в голове снова началась эта долбаная дурацкая песня, замкнутая в бесконечный цикл. Казалось, мои ботинки прилипли к полу, возможно, расплавившись. Зрение померкло, и я увидел человека, большого, бородатого, ползущего по богато украшенному ковру к своей отрубленной руке; где-то вне себя я взревел, чувствуя смыкающиеся края бездонной пропасти, протестуя против неизбежности смерти.

Затем я увидел двух маленьких девочек, прекрасных, таких прекрасных. Они улыбались мне, стоя на темном деревянном полу нашей маленькой квартиры на Руа-да-Гамбонья. Солнечный свет озарил комнату своим теплом, и две сестры – дочери, это были мои дочери, – улыбнулись одинаковыми, но в то же время разными белозубыми улыбками, одна лукавая, другая с широко раскрытыми в восторге глазами. Свет в комнате погас, и вместе с ним улыбки на лицах у девочек, увидевших меня, какого-то окровавленного призрака. Музыка и мрак затмили всё, а затем начала угасать даже музыка.

Я снова взревел.

Оторвав ноги от ковра, я сделал два шага, три, четыре…

Крича, хотя не мог слышать себя, пять шагов, шесть, семь…

…и толкнул Линь братьям. Те поймали ее: каждый схватил ее одной рукой, другой закрывая лицо от дыма.

Я ввалился через дверь в соседний вагон. И закрыл глаза. Чьи-то руки перевернули меня. Музыка у меня в голове затихла.