Какая жалость.

Слоуп звал ее Кэти с тех пор, как ей исполнилось десять, хотя она уверяла, что двенадцать. Его старинный друг Луи Марковиц договорился с Мэллори на одиннадцать, что больше походило на правду, и так смог оформить документы об опеке.

Одиннадцать, как бы не так.

Но кому под силу определить возраст бездомного ребенка, который к тому же еще и прирожденный лжец — да что там, хуже, чем лжец. Она разрушила миф Слоупа о его несговорчивости. Когда ее приемный отец погиб при исполнении служебных обязанностей, Эдвард Слоуп попытался его как-то заменить. Он любил ее за двоих, но даже его терпение имело пределы. Мэллори незаконно вломилась в его офис, и он не собирался оставлять это безнаказанным. Слоуп потянулся через стол к шпилькам, чтобы использовать их в качестве наглядного материала к своей лекции о…

Шпилек не было.

Мэллори спрятала мешочек в карман незаметным движением руки, а этот урок доктор помнил очень хорошо: если нет доказательств, что произошло незаконное вторжение, то она не признает преступление.

Она уперлась руками в стол, будто в свой собственный. Как же ей нравятся эти уловки с мебелью и давлением на психику.

— Мне нужна аутопсия с подробным отчетом.

— У нас очередь. — Слоуп опустился на стул для посетителей. — На это может уйти несколько дней. — Он раскрыл газету, давая понять, что разговор окончен. Можно подумать, это когда-нибудь помогало. — Я поручу доктору Моргану определить…

— Нет, сделай это сам. Прямо сейчас.

— У тебя нет полномочий, чтобы давать такие поручения, — сказал он и добавил в шутку: — Кэти.

— Мэллори, — поправила она настойчиво.

Она достала фотографии, раскрыла их веером, словно карты, и начала выкладывать на стол одну за другой, совсем как старина Луи. Он был тучным и очень обаятельным человеком, Кэти же никогда не старалась нравиться людям, но все же доктору иногда казалось, что в ней проглядывают черты приемного отца в ненароком брошенной фразе или случайном жесте.

Короче говоря, дочь Лу прекрасно знала, как манипулировать Слоупом.

И хотя доктор видел ее насквозь, видел легкость и небрежность, с которой она разбивала ему сердце, он всякий раз поддавался. Он склонился над фотографиями с места преступления: на всех с разного ракурса снят торс жертвы, из груди торчат ножницы.

— Точный удар, — прокомментировал он. — Нанесен уверенной рукой. Крови практически нет, значит, смерть наступила быстро, впрочем, это тебе уже известно.

Честно говоря, его удивила просьба об аутопсии, но он не мог спросить Мэллори напрямик, зачем ей это понадобилось. Их отношения походили на дуэль. Откинувшись на спинку стула, он заговорил с еще большим сарказмом:

— Итак, у тебя есть сомнения в том, что именно его убило.

— Нет. Но точно не ножницы. — В небогатом арсенале Мэллори это единственная улыбка, которую не назовешь натянутой. И она говорила: «Попался!»

Серый утренний свет проник в спальню Недды Зимнер. Она лежала, затаив дыхание, и ждала, когда уляжется волнение. Ее всегда охватывало беспокойство, когда она открывала глаза и никого не находила рядом. Как же тихо. Долгие годы Недда делила палату с другими пациентками и никогда не просыпалась в одиночестве. Из сна ее выдергивала утренняя симфония, в которой сливались крики, стоны и злобный хор мегер с соседних кроватей: «Заткнись! Заткни глотку, ты!» Или: «Сестра, сестра, мне холодно, я описалась». Недда была публикой. Устремив невидящий взгляд на источник шума, она гадала, удастся ли ей пережить этот день, и коротала ночи, планируя свою медленную смерть. Теперь все это позади. У нее появились другие планы и цель, ради которой стоит жить.

Сердце забилось ровнее, взгляд скользнул по маргариткам на старых обоях. Рисунок пожелтел от времени задолго до ее рождения. Пока ее не было, во всех комнатах сменили обои, здесь же ничего не изменилось. Та же мебель, какую она помнила с двенадцати лет, кроме, разве что, сундука — раньше он стоял в изножье кровати. У всех детей в семье Зимнер были такие. Согласно семейной традиции, ее сундук отправили на чердак, когда решили, что Недды нет в живых. В остальном же это утро ничем не отличалось от любого утра ее детства.

Правда, не хватало музыки.

Недда потянулась к столику у кровати и включила радио, которое было настроено на станцию, передававшую только джаз. Сколько она себя помнила, отец любил джаз больше любой другой музыки. Когда Квентин Зимнер был жив, трубы и клавишные импровизации звучали в доме круглые сутки, а на вечеринках — особенно громко. По утрам, примерно до девяти часов, в доме царил протяжный саксофон — блюз служил фоном к папиному похмелью.

Недда натянула платье и прошла в ванную. Скользнув взглядом по чужой старой женщине в зеркале, она посмотрела на пузырьки с лекарствами, которые выстроились на раковине. Одну за другой она спустила в унитаз все таблетки, которые ей полагалось принимать по утрам. Лекарства, прописанные от болезни, которой у нее никогда не было. Она наблюдала, как таблетки кружатся в водовороте. Какая роскошь после долгих лет, когда она собирала лекарства, выплюнутые другими пациентами, глотала их, пробуя на вкус чужую желчь, заражаясь чужими болезнями и бактериями. Как трудно было бы объяснить людям, что медленно убивала себя психически здоровая женщина. Теперь она совсем не принимала лекарства и чувствовала, что с каждым днем становится сильнее, огорчая этим брата и сестру.

Недда босиком вышла из комнаты. За дверью в день резни она встретила покойную мачеху. Память, словно кукловод, дергала Элис Зимнер за ниточки: красивая женщина переступила порог спальни, чтобы разбудить другую Недду — девочку с длинными рыжими волосами. В то воскресное утро дом дремал, словно ему не хватало энергии девяти спящих детей.

Она спускалась по лестнице, а навстречу ей поднимался отец, которому оставалось жить несколько часов. Пятьдесят восемь лет назад Недде приходилось подниматься на цыпочки, чтобы поцеловать его. На этот раз она только смотрела, как он прошел мимо нее в шелковой пижаме и халате. Он был такой красивый, волосы длинные, как у средневекового принца, а в руке — стакан с вонючим средством от похмелья. Бесплотный голос Билли Холидея, доносящийся из патефона внизу, скользил за ним по лестнице, преследовал по пятам блюзовыми стенаниями.

Уже в другом столетии Недда спустилась в гостиную: под шерстяным пледом на диване спала Битти, хрупкая, как ребенок. Она села на стул рядом с племянницей и стала ждать. Прошло несколько минут, прежде чем спящая почувствовала, что в комнате кто-то есть. Маленькие ручки ухватились