боя? — Даркхан постарался спросить невозмутимо, но в груди закипала ярость. Все-таки он не мог смотреть. Не мог видеть!

Услышав его голос, Сейра подняла голову. Ее глаза налились кровью, на щеке горела ссадина.

— Мой господин! Она шпионила за нами в сердце Главного котлована! — отчеканил Гаррок как можно искреннее.

— Сама? Лично? — вздернул бровь Даркхан. — Вы уверены, что это владычица Хрустальных Рощ?

— Сомнений быть не может! В ее глазу хрусталь, ее тело покрыто инеем, — чуть сбавив уверенность, ответил Гаррок.

— Тогда как, Улдрош меня спали, она оказалась в сердце Главного котлована⁈ Кто ее туда впустил? Вы нашли предателей из своих⁈

Даркхан взревел и поднял Гаррока за грудки, на лбу воителя выступила испарина.

— Н-неизвестно, мой король, — прошептал Гаррок. — Она лепечет какую-то несуразицу, мол, пришла из-под земли.

— Из-под земли⁈ — снова взревел Даркхан. — Под нами что, партизанские укрытия⁈ В самом сердце копей⁈

Он прожигал глазами помощника, но мельком глянул на Сейру. Она замерла, повиснув на медных цепях, и едва покачала головой: просила не подставляться. И, значит, он должен был верить…

— Мы сейчас проверяем каждый лаз, — отрапортовала Гаррок, и Даркхан поставил его на землю. — В котловане бесчисленное множество ходов, вы же знаете. Больше половины и вовсе уже не используются, так что… потерпите, мой повелитель, мы придем к вам с ответом. Я… хотел лишь, чтобы вы увидели своими глазами.

— Молодец, — успокоился Даркхан и постарался принять сторону советника. В темнице у входа стояли четверо стражников, и они должны видеть, что медный король лоялен и чтит верную и добросовестную службу.

Он отряхнул руки, но, уронив взгляд на раскаленную кочергу и ряд других металлических приспособлений для пыток, снова сорвался:

— Вы ее тронули⁈ — он прогромыхал. — Вы задели ее этим⁈

Он ткнул в сторону огня, Гаррок попятился:

— Ос-оставили д-для в-вас, господин.

От страха он поклонился в пол. Вряд ли он хоть раз видел Даркхана в подобном гневе, Сейра закрыла глаза. Ее губы были стянуты веревкой, но по всему теперь было видно, что она успокоилась. Она — его! Во что бы то ни стало!

— Жрицу Шарат! Срочно! В мои покои. Готовить ванну с травами и мази для обработки ран! Всех въезжающих и выезжающих из столицы проверять вдоль и поперек. А сейчас все вон!

Гаррок с поклонами на каждом шаге просеменил к выходу, подхватил под руку стражников и, осторожно закрыв за собой дверь темницы, оставил их одних.

Могучая грудь Даркхана по-прежнему вздымалась от праведного гнева, сквозь кожу выступали лавовые дорожки, тяжелое дыхание заглушало лязг цепей от ее слабых движений: она хотела вырваться, но не могла. Она была его пленницей, а он… как он должен был показывать, что истязает ее?

Мгновение они смотрели друг другу в глаза, но тихий стон все же вырвался изо рта Сейры, она зажмурилась, и он метнулся к ней. Лишь сейчас он увидел красные отметины хлыста на ее спине и ягодицах, грязные отпечатки ладоней на груди и животе и… медный слепок на лоне. Он не успел: они издевались над ней, как хотели, они — эти грязные рабы и мужланы-надсмотрщики, все едино! Они посмели коснуться… ее!

И теперь он боялся. Боялся, что она обожжется его объятиями, испугается взгляда и навсегда уйдет, оставив на нем печать вины навечно.

Он дотронулся пальцами ее губ и сорвал веревку, кончиком мизинца убрал прилипшие к лицу пряди, поцеловал дрожащее веко, и она прошептала:

— Спрячь меня, Даркхан. Ото всех, от меня самой, от… Карнака. Я теперь не та Сейра, что ты знал.

— Я казню их, — прорычал Даркхан ей в шею. — Всех до единого, кто коснулся тебя.

Она повернула голову, и на миг они застыли, глядя в глаза друг другу. Сейра сказала:

— Я бы осталась в твоих оковах, Даркхан. Лишь бы ты… был здесь.

Он притянул ее голову и впился в ее губы жадным поцелуем — впервые. И она позволила себе стон, позволила выгнуться и снова безвольно повиснуть — без страха, потому что он был здесь. Но он знал, что это не место их встречи и даже не место их прощания, и потому расцепил оковы и подхватил ее на руки.

Сейра поникла, и Даркхан с тяжестью в сердце прижал ее к себе и убаюкал, как дочь. Он хотел забрать ее слабость, раны и стыд, но мог лишь размазывать слезы по впалым щекам. И унести ото всех туда, где ее никто не хватится.

Глава 11

Сложнее всего было слышать ее слезы. Она ворочалась, мучаясь в кошмарах, и раскидывала соленые дорожки по подушкам. Всхлипы отдавались эхом в металлических доспехах и оружии, развешанных на стенах спальни Даркхана.

Жрица Шарат провела ритуальные омовения, обработала раны и даже растерла ее тело с травяными маслами, и Сейра немного пришла в себя, но к ночи ее объяли тревожность и страх.

— Иди сюда, — шептал Даркхан и смыкал объятия у нее за спиной, и она ненадолго успокаивалась. Прислушивалась к льющейся по его венам меди и засыпала. Но потом все начиналось снова: крики, боль и слезы. А Даркхан не верил, что ее нашел.

— Я не уйду, — продолжал он, когда она слушала, и гладил ее угольные волосы. — Ты моя, Сейра Вельгарн, что бы ни случилось после. Мой дом — твой дом, что бы ты ни решила и куда бы ни ушла, моя сила — твоя. А слабость… мы разделим вместе.

Он покрывал поцелуями ее изможденное тело, и она замирала. Слушала, вздыхала и снова роняла слезы. Когда он касался губами ее лона, негромко вскрикивала, но позволяла задержаться: хотела избавиться от слепка, и только дыхание Даркхана могло его расплавить.

И когда медь стекала по ее бедрам, тихонько скулила, завернувшись в комок.

— Тебе больно? — спрашивал Даркхан, рассматривая ее острые рассеченные лопатки, и Сейра мотала головой: ей было нужно время. И он оставлял ее, не донимая вопросами.

Но на третью ночь она сама прильнула к нему.

— Даркхан… — ее голос слегка подрагивал, но в голубых глазах отражался свет далекой луны. — Сними перчатку…

Она положила руку на его ладонь и выжидающе посмотрела. Ее изгибы в прозрачной сорочке волновали его воображение, но он дал себе слово не касаться ее, пока она сама не попросит.

И сейчас он покачал головой:

— Я не могу, Сейра. Ты… оплавишься.

— А если я попрошу прижечь мои раны?

И посмотрела так ясно и открыто, что по телу побежали мурашки. Ее прикосновение вызвало холод, а просьба — странный