и я разрешила себе сбавить темп. Глаза привыкли к тьме, но я по-прежнему шла на ощупь: не доверяла ни породе на стенах, ни под ногами — ждала, что вокруг все рухнет.

Дважды удалось поспать. Сжавшись в комок, свернулась клубком, как кошка, я разрешила себе на мгновение отпустить все мысли и погрузиться в сон. Тело ответило благодарным теплом, и, проснувшись, я увидела сияние своей кожи. Медными переливами.

— Святая Шарат… — прошептала я отрешенно, — мне срочно нужны рукава. Ну… и одежда. Вот только выберусь.

И пошла дальше, прогоняя засевший на щеках румянец: понимала, что если меня увидят, то узнают о нашей связи с Даркханом. Греховной связи, порицаемой самим Владыкой Карнаком. В этом Элион не врал, я не сомневалась. И в остальном… даже без моего спящего дара видеть ложь я была уверена, что он говорил правду. Особенно такую мерзкую и грязную.

Едва волоча ноги, я уже думала, когда сделать четвертый привал и все-таки попытаться раздобыть воды, как до меня донесся металлический запах. Смешанный с запахом пыли и пота, он возник резко, отрезвил мой угасающий разум, и я встрепенулась: неужели где-то рядом выход? И… рудник?

Лаз шел под землей, копи тоже уводили глубоко в недра, и то, что выйду где-то среди работяг или даже рабов, не казалось мне теперь чем-то странным — лишь бы выйти. А дальше…

Я коснулась своего едва прикрытого тела и вздохнула: была — не была, выбора нет. Неизвестно еще, как сыграет мое имя: спасет или погубит? Решив действовать по ситуации, я собралась с последними силами и продолжила путь. А вскоре… открыла дверь в медные копи.

Я вышла где-то посередине котлована и не смогла сдержать восклика: размах поражал! Я казалась букашкой по отношению к мощи земли, которой мы обладали. Даркхан обладал, если точнее. Сама того не подозревая, я оказалась в сердце его владений.

Рабы — такие же букашки, как я — сновали туда-сюда на разных высотах и таскали тележки с камнями, кто-то вез перемолотый концентрат. Надсмотрщики — могучие воины с медным или серым отливом кожи следили за порядком и некоторых подгоняли кнутом. Это пугало и завораживало одновременно.

В Хрустальных Рощах не было рабства, но невольно я оправдала Даркхана: на такой тяжелый труд вряд ли бы кто-то согласился добровольно. Разве что… за высокую плату.

Я съежилась и, уронив взгляд под ноги, поспешила убраться с прохода. Грохот металлических тележек заглушался звуками сбрасываемой руды. Крики смотрящих терялись среди голоса могучего котлована: он здесь был главным, и он позволял добывать ценные ресурсы. Но чуть что, камни могли сорваться, порода могла пойти трещиной, земля могла уйти из-под ног, и…

Я старалась не продолжать мысль. Об этом я подумаю потом. Сейчас мне нужно было выбраться, не привлекать внимания и, желательно, не упасть в обморок от жажды, голода и пыли.

Я зашла за ближайший уступ и села. Голова раскалывалась, дыхание наращивало бег, и все тело охватывала слабость. Соберись, Сейра. Не сейчас. Тебе нужно взять себя в руки и уйти в живые джунгли. Там ты поймешь, куда держать путь. Там найдешь пропитание и воду.

Успокоившись, я медленно выдохнула и наметила для себя подъем: тут были лестницы для работяг и подъемники для служивых. Меня устраивало что угодно. Мысленно выстроив план побега, я успешно добралась до первого поворота, схватилась за хрупкие перила и только шагнула на первую ступень, как кто-то схватил мою руку, с силой потянул на себя и зажал рот.

Глава 9

Даркхан истоптал весь пол в алтаре Очей Истины, но не сумел ни докричаться до Сейры, ни пробить потускневшее «окно» в подземную пещеру. Охладевшая после близости с ней ярость огненными пульсациями снова проступила сквозь кожу: пламя рвалось наружу, пыталось пробить раскаленную грудь и грозило сжечь все живое. Но живого не было: только равнодушный камень и хрусталь, впитывающий его слабость.

Что там творилось за закрытыми дверьми, он старался не думать. Хотел даже выйти наружу со стороны Хрустальных Рощ практически с повинной и признаться во всем, что случилось, но дверь не поддалась. Алтарь выпустил его только через ту дверь, в которую он вошел. Ближе к вечеру, в исступлении и отчаянии — заставляя признать свое поражение. Он не всесилен, и даже запретное чувство (если и правда такое зародилось в нем), не могло преодолеть холод вековых истин.

Он стрелой вылетел из башни и, ни говоря ни слова приближенным, занял место у руля своей триеры. Гаррок — его верный соратник — не задавал вопросов и велел отчаливать.

К вечеру бои на Искаре прекратились, но по пути к пристани Шарат, где они впервые повстречались с Сейрой, он сосчитал не менее семи потопленных кораблей. Чьих? Теперь не имело значения: ее потери он почему-то воспринимал, как свои. Только не далее, чем завтра утром к нему прибудут послы Хрустальных Рощ с требованием объяснить, куда пропала их владычица. Он последний, кто видел ее, вина на нем.

И он признавал ее: да, проклятый пепел Улдроша! Это он не уследил за этой магией, это он не пропустил ее вперед, это он потерял ту, кто занимала все его мысли последние дни. И значит, так он предал себя.

А оказавшись в родной кузне, не в силах держать в себе огненную бурю, он замахнулся и с диким криком боли саданул по наковальне. Пошла трещина, и он в сердцах бросил молот: нет, поддаваясь ярости, решение не найти. Нужно подумать, как вытащить Сейру.

Во сне она пришла к нему. Улыбалась открыто и манила куда-то за собой. Черные, как полированный обсидиан, волосы, ниспадали до поясницы, переливаясь синевой при свете луны. Вплетенные тонкие хрустальные нити звенели при каждом ее движении, словно дождь по стеклу. И он шел, завороженный, рассматривая ее сияющую фарфоровую кожу. Он тянулся к ее губам, но она не давалась, и он обсыпал поцелуями ее лицо. Ее дыхание учащалось, и зрачок разбивался полностью, впиваясь осколками ему в грудь. Но он не чувствовал боли, только невероятный холод, проникающий в самые глубины его души.

Наутро бои развернулись с прежней силой, послы не приходили: они давали знать о своих намерениях вооруженным путем, и Даркхан отправил разведку к алтарю Очей Истины. Там можно было сделать подкопы, найти входы в подземную пещеру и вытащить Сейру, но разведчики вернулись ни с чем: место было священным. С трех сторон к нему были выложены дорожки, разрушение которых каралось