старика заключалась не в угрозе лишить провинившихся членов семьи наследства, но в возможности уволить своих политических соратников, арестовать их как иностранных шпионов или даже казнить.

Сталин в середине 1930-х гг. с сыном Василием и начальником личной охраны Николаем Власиком, которого он прикажет арестовать в декабре 1952 г.

Сталин всегда был подозрительным человеком, и его страх предательства порой перерастал в паранойю, но в послевоенные годы эта подозрительность заметно усилилась. Слышали, как он бормотал, что его старый боевой товарищ Клим Ворошилов может быть британским шпионом. Хрущев вспоминал, как Сталин однажды сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: «Пропащий я человек. Никому не верю. Сам себе не верю»[33]. И все же он, как и раньше, гордился своей способностью чуять предательство. Коллегам по политбюро он говорил: «Вы слепы, как новорожденные котята; что будет без меня? Страна погибнет, потому что вы не умеете распознавать врагов». Даже за членами политбюро постоянно следили органы госбезопасности, руководитель которых подчинялся напрямую Сталину. Его самого охраняли все более бдительно и неусыпно. Из Кремля на дачу его возили на разных автомобилях без опознавательных знаков, а на самой даче все время находилась многочисленная охрана. Но в мае 1952 г. Власик, давнишний начальник охраны Сталина и лично близкий к нему человек, впал в немилость, а через несколько месяцев был арестован, оставив после себя еще одну прореху в жизни Сталина.

Послевоенная политическая напряженность

В послевоенные годы почти все ближайшие соратники Сталина по политбюро подверглись публичным нападкам с его стороны. Первым под удар попал Молотов – это случилось, когда в западной прессе поползли слухи, что Сталин болен, а Молотов – его вероятный преемник. Стремительно набиравший вес новый член политбюро Николай Вознесенский внезапно утратил доверие Сталина и поплатился жизнью: его казнили в 1949 г. по так называемому «ленинградскому делу». В 1951-м проблемы возникли уже у главы тайной полиции Берии – в результате сложного внутриполитического конфликта в Грузии, известного как «мингрельское дело».

Тем не менее, как ни парадоксально, государственная машина по-прежнему работала весьма эффективно. Этим, как и управлением тылом во время войны, занималось политбюро, которое прекрасно справлялось с текущими делами зачастую без всякого участия Сталина. Он в какой-то степени превратился в диктатора-невидимку, однако это вовсе не значило, что он сошел со сцены. Он мог внезапно вмешиваться в любое дело, мог ввергать политиков в опалу и отдавать приказы об их устранении. В сферах, особенно дорогих его сердцу, включая внутреннюю и внешнюю безопасность, ГУЛАГ, внешнюю политику и национальный вопрос, ни один член политбюро не осмеливался предлагать какие-либо изменения, даже когда все, кроме Сталина, негласно их поддерживали. В таких представлявших для него особый интерес областях Сталин мог действовать самостоятельно, как в открытую, так и тайно, или поручить кому-то другому выполнить черновую работу под его бдительным присмотром. Иногда – партийная жизнь без фракций скучна! – он мог наставлять какого-нибудь протеже, например молодого Юрия Жданова, сына члена политбюро Андрея Жданова, как вести фракционную борьбу в академических кругах[34].

Кампания по борьбе с космополитизмом

Андрей Жданов, действуя как представитель Сталина, возглавил кампанию по борьбе с космополитизмом, которая началась после войны с осуждения любых контактов с иностранцами, а затем сосредоточилась на перевоспитании прозападной интеллигенции. Позже, уже после смерти Жданова и без какого-либо явного указания со стороны политбюро, эта кампания переродится в антисемитскую, но в первые годы она носила скорее ксенофобский, чем антисемитский характер. Ее цели были двоякими: сократить контакты советских граждан с иностранцами, чтобы усложнить жизнь западным разведкам, и одновременно ослабить влияние западной культуры. Главным жупелом служила Америка, которая изображалась угрозой миру во всем мире. Эта политика не была, как может показаться, просто зеркальным отражением американского антикоммунизма. В США антикоммунизм был не только государственной политикой, но и массовым явлением: простые американцы видели в коммунизме козни дьявола и боялись, что Советский Союз собирается завоевать весь мир. В СССР, напротив, отношение к Америке в конце войны было довольно благожелательным; именно эти симпатии и призвана была искоренить кампания по борьбе с космополитизмом. Причина, по которой советским людям пришлось напомнить, что капиталистам нельзя доверять, с ними нельзя создавать семьи (в 1947 г. в СССР были законодательно запрещены браки с иностранцами), а их культурой нельзя восхищаться, заключалась в том, что слишком многие из советских людей именно этим и грешили. Даже дочь Сталина Светлана изучала в Московском государственном университете американистику; поколение советских студентов, к которому она принадлежала, и в том числе дети других членов политбюро, сходило с ума по американской литературе (Хемингуэй), американским фильмам, американскому джазу и американской моде[35].

Долой низкопоклонство

Смысл кампании по борьбе с космополитизмом заключался в том, чтобы отучить советских людей – и в первую очередь интеллигенцию – от культурного «раболепия» и «низкопоклонства» перед Западом, привив им чувство собственного достоинства и самоуважения в отношениях с внешним миром. Как это обычно бывало в ту эпоху, не обошлось без суровых карательных мер. Сталин, которому повсюду мерещились шпионы, полагал, что «западники» в советской культурной среде особенно уязвимы для вербовки со стороны иностранных разведок. А значит, лучше было наказать кого-нибудь заранее, в назидание другим[36]. Известные писатели и композиторы – от гранд-дамы русской литературы Анны Ахматовой до бывшего «анфан террибля» советской классической музыки Дмитрия Шостаковича – подвергались ритуальному унижению за то, что поддались тлетворному влиянию Запада. Испанку Лину, бывшую жену Сергея Прокофьева и частую гостью на московских приемах в иностранных посольствах, арестовали и отправили в ГУЛАГ[37]. Подозрения Сталина распространились даже на членов политбюро Молотова и Микояна, для которых (как министров иностранных дел и внешней торговли соответственно) контакты с иностранцами были частью работы[38].

В октябре 1952 г. на носившем в основном церемониальный характер XIX съезде партии Сталин, вопреки обыкновению, поручил зачитать отчетный доклад Маленкову, а сам ограничился малозначительной семиминутной речью в самом конце. Но если это и заставило членов политбюро забеспокоиться о его здоровье и запасе жизненных сил, то уже через два дня, на пленуме ЦК, им пришлось волноваться совершенно о другом. Там Сталин говорил больше полутора часов, без бумажки и видимых признаков слабости. Содержание его речи повергло собравшихся в шок. Он не только проклинал Молотова, своего ближайшего соратника с начала 1920-х гг., и Микояна, старого друга с тех же времен, за заискивание перед американцами, но и намекал, что они могут оказаться шпионами. Как ни странно (если Сталин и вправду считал их шпионами), и того и другого переизбрали в