борьбы в СССР, а также гарантировала советским гражданам гораздо более широкий набор прав, нежели тот, которым они в то время располагали. Видное место, которое экземпляр конституции занимает в (тщательно отобранном) личном архиве Сталина, говорит о том, что он ею очень гордился.

Менялась и международная обстановка. Большевистский переворот 1917 г., после которого Россия вышла из Первой мировой войны и заключила сепаратный мир с Германией, привел союзников по Антанте в негодование. Множество зарубежных государств – Великобритания, Франция, Польша, Япония, США – оказывали поддержку Белому движению в тщетной попытке сокрушить большевистский режим. Все 1920-е гг. Советский Союз находился в международной изоляции, и страх перед иностранным военным вмешательством не давал покоя ни политическому руководству, ни рядовым советским гражданам. Сталин и его окружение отдавали себе отчет в том, что в вопросах взаимодействия с Западом они значительно уступают старой ленинской гвардии, и в 1930-е гг. многие из них, включая Сталина, принялись усердно изучать английский и немецкий языки с репетиторами. Сталин взял на себя роль наставника других членов политбюро в вопросах внешней политики и редактировал составленные ими документы, уделяя внимание не только идейному содержанию, но и грамматике со стилистикой[14]. В середине 1930-х гг. Советский Союз пошел на некоторое сближение с другими европейскими державами, движимый разделяемым ими всеми страхом перед Германией, где к власти пришли нацисты[15]. В тот же период Коммунистический интернационал, действовавший по указке из Москвы, перешел к стратегии образования «народных фронтов» для противостояния фашизму, что подразумевало сотрудничество с социалистическими и радикальными группами, с которыми коммунисты прежде не желали иметь ничего общего.

Большой террор

Затем Сталин вновь резко сменил курс – на этот раз в сторону репрессий[16]. Возможно, к этому его подтолкнуло убийство в декабре 1934 г. Сергея Кирова – соратника по политбюро и близкого друга. Убийца действовал в одиночку, но Сталин счел его частью «контрреволюционного» заговора, нити которого якобы тянулись за рубеж – к западным разведкам и находившемуся в изгнании Троцкому. Между 1936 и 1938 гг. в Москве прошла серия показательных процессов над бывшими лидерами оппозиции (включая Зиновьева, Каменева и Бухарина), которых обвиняли в измене и терроризме. Подсудимые признавали себя виновными и получали смертные приговоры. Параллельно шли массовые аресты их сподвижников и других представителей политической элиты, внезапно оказавшихся «врагами народа», – они на долгие годы исчезали в лагерях ГУЛАГа. Развернувшийся массовый террор (на Западе его называли «Большой чисткой», но в Советском Союзе помнили просто как «тридцать седьмой год») был направлен поначалу – впервые в советской истории – против самой партии и подпитывался потоками доносов, в которых коммунистических руководителей на местах обвиняли в злоупотреблении властью. (Многие простые люди впоследствии одобрительно вспоминали 1937-й как момент торжества революционной демократии.) Коммунистических лидеров Украины, Центральной Азии и Кавказа обвинили в «буржуазном национализме», что серьезно повредило сбалансированности советской национальной политики. Террор разрастался как снежный ком, охватывая все более широкие слои населения, прежде всего людей с какими-либо связями за рубежом, которым вменяли шпионаж в пользу иностранных разведок.

Инициатором и движущей силой этой новой волны террора был, несомненно, Сталин, хотя во время московских показательных процессов он старался держаться в тени (при этом за кулисами ежедневно отдавал указания по их режиссуре). Роль исполнителя досталась главе политической полиции (к тому времени переименованной в НКВД) Николаю Ежову – прежде ничем не примечательному человеку, которого провозгласили «карающим мечом революции». Даже члены политбюро не чувствовали себя в безопасности от его лезвия. Хотя большинство из них уцелело (правда, без каких-либо предварительных гарантий), среди их коллег-министров, подчиненных и членов семей потерь было множество. Жертвами террора пали и члены ближнего семейного круга Сталина – в основном грузинские и русские родственники двух его жен, что обрекло советского лидера на ощущение глубокого одиночества в полной изоляции. Разумеется, на них, как и на бесчисленное множество других представителей элиты, поступали доносы, и Ежов – надо полагать, из осторожности, – включал эти доносы в сводки, которые регулярно ложились на стол Сталину. Может показаться странным, что Сталин не приказал Ежову игнорировать доносы на своих близких, но, вероятно, с его точки зрения, на кону стояло нечто вроде революционной чести (как это будет и во время Второй мировой войны, когда он откажется заключать сделку с немцами, чтобы вызволить из плена старшего сына). Сталин рисковал потерять моральный авторитет в глазах членов политбюро: коль скоро в период Большого террора они лишились возможности заступаться перед органами за родню и знакомых, такие же ограничения должны были касаться и самого Сталина.

Чистки среди старой гвардии

Молотов, возглавлявший в 1930-е гг. советское правительство, впоследствии оправдывал террор как упреждающий удар по пятой колонне в преддверии надвигавшейся войны – цель, которая, по правде говоря, едва ли оправдывала истребление почти всего высшего военного командования. Но, скорее всего, как позднее предполагал Каганович, у Сталина была более масштабная (с его точки зрения) цель – «осушить болото» старой гвардии, ставшей такой же пресыщенной и продажной, как те французские революционеры, которые во время термидорианского переворота уничтожили Робеспьера[17]. Вероятно, он рассматривал террор как дерзкий удар по реальным и потенциальным политическим противникам, который позволил бы ему и укрепить свою власть, и внушить страх партии и народу – а значит, добиться их беспрекословного повиновения. Какими бы ни были его осознанные намерения, свою роль, несомненно, сыграла и паранойя – но все же Сталин руководствовался не только ею. Наверняка он (и в меньшей степени члены его политбюро) рассматривал чистки как смелую инициативу, на которую, учитывая риск, что террор обернется против своего создателя, мог отважиться только он один. Сталин, должно быть, втайне гордился своей политической сноровкой, которая позволила ему через два года безболезненно свернуть кровопролитие и при этом не только не растерять, но даже укрепить свой авторитет. На этапе завершения террора Ежова, как и следовало ожидать, разоблачили как врага народа и расстреляли вместе с другими высокопоставленными чекистами. С Кавказа для наведения порядка в органах вызвали Лаврентия Берию, грузинского партийного руководителя и ставленника Сталина.

Вторая мировая война

Пакт о ненападении с Германией

На фоне укрепления нацистской Германии с ее экспансионистскими планами война в Европе казалась неизбежной, и Сталин горячо желал избежать необходимости в ней участвовать. Он надеялся, что западные державы – Британия и Франция в одном лагере и Германия в другом – вступят в войну друг с другом, а Советский Союз сможет отсидеться в стороне. Однако британская политика умиротворения Германии, достигшая своего апогея в Мюнхене в 1938 г., развеяла эти надежды. К несчастью, западные демократии лелеяли ту же надежду,