госбезопасности (не Берией, а его врагами в этой организации). Следствие проведено, сообщали читателям. По сути, это означало, что писался сценарий для возможных будущих процессов, о характере которых можно судить по тому (не попавшему в газеты) факту, что Жемчужину доставили из ссылки в Казахстане для дальнейших допросов[43]. Члены ближнего круга пришли в ужас от сообщения о «деле врачей» и в панике обсуждали его между собой. Они «чувствовали несостоятельность этих обвинений», – вспоминал позже Хрущев[44]. Но беспокоились они не только о своих семейных докторах. Не участвовавшие в подготовке «дела врачей» члены политбюро имели все основания бояться за себя.

Если высшую политическую элиту и интеллигенцию новость о «деле врачей» напугала, то на более широкую советскую общественность она подействовала иначе. К февралю 1953 г. люди по всей стране отказывались лечиться у врачей-евреев, опасаясь отравления, а Москва гудела слухами о скорой депортации всех евреев в далекий Биробиджан[45]. Осуществить это было бы непросто: в отличие от чеченцев и других народов, депортированных в годы войны, евреи были рассеяны по всей территории страны, да и в архивах не сохранилось никаких документов, которые свидетельствовали бы о том, что подобная операция в действительности планировалась. Однако в тех же архивах содержится множество свидетельств того, что подобная акция нашла бы поддержку у многих советских граждан, которые видели в евреях привилегированную прослойку белых воротничков, имевших непропорционально широкий доступ к хорошим квартирам и престижной работе[46].

Смерть на даче

Сталин заболел

Последнее обязательное застолье с обильными возлияниями состоялось на сталинской даче в субботу 28 февраля 1953 г. Как позже вспоминал Хрущев, ничего особенного в тот вечер не произошло. Гости (круг которых к тому времени сузился, поскольку Молотов и Микоян уже не приезжали) вернулись в Москву, как обычно, под утро. На следующий день, в воскресенье, 1 марта, Хрущев, к своему удивлению, не получил от шефа ни звонков, ни вызовов: редко случалось, чтобы Сталин, которому нечем было себя занять – ни семьи, ни друзей, ни увлечений, позволил кому-то из своих приближенных спокойно провести выходной. Телефон зазвонил, когда Хрущев наконец лег спать, – и это был Маленков. Он сообщил, что с ним только что связался дачный персонал, обеспокоенный состоянием здоровья Сталина.

Берия берет дела в свои руки

Существуют два свидетельства очевидцев происходившего на сталинской даче между первым и пятым марта – днем, когда Сталин умер, – и именно они легли в основу всех последующих описаний[47]. Эти отчеты принадлежат Хрущеву и дочери Сталина Светлане Аллилуевой[48]. Составленные через десять с лишним лет после событий, они примечательны сходством в некоторых ярких деталях (возможно, Хрущев читал книгу Светланы, и он уж точно слышал отрывки из нее по зарубежному радио к тому времени, когда диктовал свои мемуары). Оба выставляют Берию в самом неприглядном свете. Это неудивительно: в годы между смертью Сталина и записью воспоминаний Хрущева Берия по инициативе последнего был казнен и превращен в удобного козла отпущения. Светлане же, которая, несмотря на разоблачения 1956 г., все еще пыталась сохранить хорошее мнение об отце, нужен был стрелочник, и опозоренный Берия идеально на эту роль подходил (подробнее об этом – в главах 3 и 5). Из-за этого трудно с уверенностью сказать, что же происходило на самом деле, учитывая, что единственная альтернативная версия – изложенная в книге сына Берии, где эти события много лет спустя описаны со слов его отца, – известна нам лишь из вторых уст[49]. Во всех свидетельствах четко прослеживается одно: как только Сталин стал недееспособен, Берия немедленно взял дела в свои руки, а остальные члены политбюро без открытого протеста подчинились.

Сталин жил на своей даче один, хотя его охранял и обслуживал огромный штат: более 300 сотрудников госбезопасности и 73 человека прислуги[50]. Впрочем, это ему не помогло: когда он однажды не вышел из своей комнаты, охрана была так напугана, что никто не решился пойти и посмотреть, что случилось. Сталин обычно вставал поздно, но к полудню 1 марта охрана и прислуга все же забеспокоились: из его покоев не доносилось ни звука. Позже, около шести вечера, в его окнах зажегся свет, и все с облегчением выдохнули, хотя им и показалось странным, что он никого к себе не вызывает. Охранники начали обсуждать, не стоит ли войти и проверить, в чем дело, но Сталин ревностно оберегал свою частную жизнь, и никто не хотел навлечь на себя гнев вождя, нарушив его покой. Власик, бывший начальник охраны, который был к Сталину ближе других, возможно, и рискнул бы, но он находился под арестом.

Наконец к Сталину послали сестру-хозяйку Валентину Истомину. Она нашла вождя на полу, в полубессознательном состоянии, обмочившегося, лишившегося речи и способности двигать правой рукой. Инсульт мог заподозрить даже непрофессионал, но охранники были парализованы как фактом непроизвольного мочеиспускания (Сталин пришел бы в ярость, если бы его застали в таком унизительном положении), так и тем, что личный врач вождя Владимир Виноградов был, как и Власик, недоступен, поскольку сидел в тюрьме. Сталина подняли, уложили на диван и сообщили о случившемся главе правительства Маленкову. Маленков обзвонил людей из ближнего круга (Хрущева, Берию и Булганина), и рано утром они спешно выехали на дачу. Но и вместе, и поодиночке они боялись спровоцировать вспышку гнева вождя, если тот вдруг очнется и обнаружит, что в его личное пространство вторглись. Берия с Маленковым прокрались в комнату (причем Маленков снял новые скрипучие ботинки) и решили, что Сталин, по всей видимости, спит, так что никаких немедленных действий не требуется. Все вернулись в город.

Комната на даче в Кунцеве, где скончался Сталин. На обозрение выставлена его посмертная маска

Ранним утром следующего дня охрана позвонила снова: сон выглядел неестественным, не пора ли (спустя двенадцать с лишним часов) вызвать, наконец, врача? Но даже это было непросто: какого врача, когда все знакомые им доктора из Кремлевской больницы арестованы по «делу врачей»? Министру здравоохранения СССР Третьякову поручили составить список подходящих медиков (русских), а из тюремной камеры вытащили одного из арестованных кремлевских врачей, Якова Рапопорта, чтобы тот оценил квалификацию претендентов. Рапопорт не знал, зачем ему задают такие вопросы, но не без злорадства заявил, что все врачи в списке – посредственности. Вместо них он рекомендовал ряд специалистов получше, в основном евреев, которые, как и он сам, находились под арестом[51]. В конце концов каких-то врачей (русских) все же нашли и утром 2 марта