стыд за то, кем я был, и бесконечную нежность к этой маленькой, израненной душе, которая свернулась у моих ног.

Спи, Женя. Если бы я мог, я бы забрал твое одиночество себе. У меня его и так на вечность припасено, капля твоего не переполнит чашу, а тебе оно не идет.

Глава 10

Утром третьего дня Женя проснулась от того, что солнце било прямо в лицо. Луч пробрался сквозь щель между досками, нашёл её закрытые веки, заставил зажмуриться сильнее. Она перевернулась на бок, натянула капюшон на голову, попыталась спрятаться обратно в сон.

Не вышло.

Организм уже проснулся и требовал движения. Желудок напомнил о себе голодным урчанием. Женя застонала, высунула нос из спальника. Холодный воздух лизнул щёку, но не такой злой, как в первый день. В жаровне тлели угольки, ночью она дважды вставала подкинуть дров, теперь оставалось только раздуть огонь.

Она вылезла из тёплого кокона, потянулась до хруста в позвоночнике. Лапник под спальником примялся, но всё ещё был мягче голого камня. Ноги затекли меньше, чем вчера. Тело постепенно привыкало к спартанским условиям.

Женя подбросила в жаровню сухих веток, подула на угли. Огонь вспыхнул, зажёгся весело, словно и не угасал всю ночь. Она подставила ладони к пламени, грея озябшие пальцы, улыбнулась.

— Доброе утро, генерал.

Статуя стояла на своём месте, неподвижная и величественная. Утренний свет падал на её лицо под другим углом, высвечивал резкую линию скул, изгиб губ. Красивый профиль, будто скульптор специально выбрал самый выгодный ракурс для света.

— Сегодня хороший день, солнечный. Метели нет. Спасатели наверняка уже выдвинулись, прочёсывают лес. Думаю, к вечеру найдут, или завтра максимум.

Она отряхнула джинсы от хвойных иголок. Куртка помялась за ночь, волосы торчали во все стороны. Женя провела пальцами по кудряшкам, попыталась пригладить, но поняла, что это бесполезно. Да и перед кем тут красоваться?

— Пойду дров запасу и шиповника ещё наберу. Витамин С, понимаешь? Чтобы не заболеть. Мама всегда говорила: шиповник лучше всяких таблеток.

Она натянула перчатки, вышла из ниши.

Зал выглядел менее мрачным в ярком свете. Солнечные лучи пробивались через дыры в крыше, рисовали на полу золотые пятна. Снег в углах блестел, отражал свет. Даже разрушения казались не такими депрессивными. Просто руины старого здания. Романтичные, в некотором роде.

Женя пробралась к выходу, вылезла наружу.

Лес стоял тихий, умиротворённый. Ветви елей прогибались под тяжестью снега, иногда сбрасывали белые комья вниз с мягким шлепком. Птицы молчали. Только ветер шуршал в вершинах деревьев, да где-то далеко слышался стук дятла.

Женя спустилась с холма, пошла вдоль опушки. Сухих веток было полно, ветер за зиму наломал достаточно. Она собирала охапками, складывала рядом с деревом, отмечая место в памяти. Потом вернётся, перенесёт в замок.

Дошла до куста шиповника, ягод оставалось ещё много, Женя нарвала полные карманы, съела несколько сразу, жуя прямо с семечками. Непривычно, но терпимо.

Вернулась за дровами. Таскала по нескольку веток за раз, складывала в углу ниши. Работа согревала, кровь бежала быстрее, на лбу выступил пот. Хорошо. Это отвлекало от мыслей о том, что запасы еды подходят к концу, что батарея в телефоне упала до сорока процентов, что спасателей всё ещё нет.

Не думать об этом. Просто работать. Руки заняты, голова свободна от паники.

* * *

Я смотрел, как она трудится. Носит дрова, раскладывает их аккуратной кучкой у стены. Лицо раскраснелось от усилий, дыхание участилось, но она не останавливалась. Упрямая, целеустремлённая.

Мне нравилось это в ней.

Она не сдавалась. Не ныла, не впадала в истерику, хотя имела полное право. Просто делала то, что нужно для выживания. Разжигала огонь, собирала еду, обустраивала жильё. Будто всю жизнь к этому готовилась.

Я вспомнил её вчерашние слова о скучной работе, одиночестве, низкой самооценке. Она назвала себя неудачницей.

Какая же это глупость.

Если бы я мог говорить, я бы сказал ей, что выживание в таких условиях требует больше мужества, чем любое сражение. Она не знала этого, считала себя слабой, но я видел истину.

Мне хотелось, чтобы она почувствовала это моё безмолвное признание. Чтобы поняла: рядом с ней сейчас стоит не просто статуя, а тот, кто гордился бы стоять с ней плечом к плечу в любой битве.

* * *

К обеду Женя закончила с дровами. Запас получился внушительный, хватит на несколько дней. Она присела на корточки у жаровни, разогрела воду в кружке, заварила чай с шиповником.

Женя отпила, обожгла губы, выдохнула паром.

— Знаешь, генерал, я тут подумала. Если спасатели придут завтра, мне будет даже немного грустно. Странно звучит, да? Я же мечтаю вернуться домой. К горячему душу, мягкой постели, нормальной еде. Но в то же время...

Она замолчала, покрутила кружку в руках.

— Здесь спокойно. Никто не орёт, не требует отчёты к концу дня, не смотрит косо. Только я, огонь и ты. Такая тишина умиротворяющая. Будто мир остановился, и можно просто дышать.

Допила чай, поставила кружку рядом.

— Дома меня ждёт куча проблем. Нелюбимая работа. Мама, которая постоянно пилит насчёт замужества. Пустая квартира, где нет никого, кроме Пуфика. Одиночество, от которого я сюда убежала. А тут хоть и выживаю, но чувствую себя настоящей. Полезной. Будто что-то делаю правильно.

Она встала, подошла к статуе. Облокотилась плечом о каменную руку, посмотрела вверх на застывшее лицо.

— С тобой легко разговаривать, ты не перебиваешь, не осуждаешь. Просто слушаешь, или делаешь вид, что слушаешь. В любом случае, спасибо.

Её рука легла на ледяную грудь, пальцы скользнули по складкам застывшей одежды.

— Интересно, какой ты был при жизни? Суровый небось, гордый. Таких называют высокомерными занудами. Но я думаю, внутри ты был добрый. Иначе зачем тебе такое грустное выражение лица? Злые люди выглядят злыми, а ты выглядишь одиноким.

Она помолчала, потом тихо добавила:

— Как я.

* * *

Её слова пронзили насквозь.

Одинокий.

Да, именно так. Но странно — я привык к этому слову, сросся с ним за века, как с ледяной коркой. Оно было константой, моим естественным состоянием. А теперь, услышав его из её уст, я вдруг ощутил его вес.

Она увидела это с первого взгляда. Прочитала по каменному лицу то, что было скрыто от всех. Не генеральскую суровость, не гордыню, а простую, звенящую пустоту внутри.

"Как я".

Её рука всё ещё лежала на моей груди, тёплая, живая. Я чувствовал её присутствие острее, чем когда-либо чувствовал