Глава 12

Женя открыла глаза и уставилась на потрескавшийся каменный потолок едва различимый в тусклых предрассветных сумерках. Сколько дней она уже здесь? Десять или одиннадцать? Она сбилась со счёта где-то после первой недели. Время перестало иметь значение, слившись в бесконечную череду серых рассветов и долгих холодных ночей.

Тело налилось свинцовой тяжестью. Руки и ноги отказывались слушаться, каждое движение давалось через силу. Голова кружилась, стоило слегка приподняться. Пришлось снова опуститься на спальник, прикрыть глаза, дождаться, пока мир перестанет качаться.

Голод. Не тот приятный аппетит, который приходит перед обедом. Настоящий, выкручивающий внутренности голод, от которого желудок сжимался в болезненный комок, а в висках стучало.

Крекеры закончились три дня назад. Она берегла их как могла, ела по половинке, размачивая в кипятке, но пачка всё равно опустела. С тех пор она жила на одном шиповнике, заваривала терпкий розовый чай, жевала распаренные ягоды. Но теперь и их не осталось.

Женя пошарила рукой в кармане куртки. Пусто. Ни одной ягоды, только несколько колючих семечек забились в шов.

Огонь в жаровне почти погас. Последние угольки еле светились среди пепла. Нужно подложить дров, раздуть пламя. Но подниматься так не хотелось. Лежать было проще, теплее. Спальник обнимал мягким коконом, лапник под спиной пружинил. Можно просто закрыть глаза. Отдохнуть ещё немного.

Женя повернула голову, посмотрела на статую.

Генерал стоял на своём месте, неподвижный страж её убежища. Свет угасающих углей отбрасывал на его лицо красноватые блики, создавая иллюзию румянца на бледных щеках. Как живой.

Ей нравилось так думать.

Губы растянулись в слабой улыбке.

— Привет, красавчик. Прости, что сегодня не очень разговорчивая, устала немного.

Голос вышел хриплым, чужим. Горло пересохло, слова царапали. Женя облизнула потрескавшиеся губы, попыталась сглотнуть. Во рту было сухо, как в пустыне.

Надо попить воды.

Кружка стояла рядом, Женя потянулась, схватила её дрожащими пальцами. Пустая. Нужно растопить снег, заварить чай. Хоть что-то горячее в желудок. Но для этого надо встать, выйти в зал, набрать снега, вернуться, развести огонь посильнее.

Слишком много действий. Слишком сложно.

Она снова опустила голову на импровизированную подушку из еловых веток. Веки опустились сами собой. Сон тянул вниз, обещал покой, забвение. Надо поспать, набраться сил.

Потом она обязательно встанет, разведёт огонь, согреется.

Потом.

* * *

Я смотрел, как она угасает.

С каждым часом её движения становились всё медленнее, дыхание — тише. Она больше не поднималась, не ходила за дровами, не наполняла этот проклятый склеп своим голосом. Просто лежала, свернувшись жалким, дрожащим комочком у моих ног, и тихо умирала.

Ярость внутри уже не кипела — она взрывалась, билась о ледяные стены моего тела диким зверем, загнанным в клетку. Я выл, кричал беззвучно, раздирая глотку криком, который никто не мог услышать.

Проклятая Лейрис! Будь ты трижды проклята в своём посмертии! Ты хотела меня проучить? Хотела, чтобы я понял цену чувств? Я понял! Слышишь, стерва?! Я понял!

Боги, где вы?! Вы, которым я возносил молитвы перед каждой битвой? Вы, которым строил храмы? Почему вы молчите сейчас? Я не прошу за себя. Я готов стоять здесь вечность, готов гнить в этом льду до конца времён, только дайте мне один миг! Дайте мне руки, чтобы поднять её! Дайте мне голос, чтобы позвать её!

Я видел пустую кружку, опрокинутую рядом с её рукой. Видел, как последние угли в жаровне подёргиваются пеплом. Видел, как синева ползёт по её губам.

Я мог бы спасти её. Это так просто, боги, это так ничтожно просто! Встать, сделать пару шагов, поднять, растереть её замёрзшие ладони, прижать к груди, отдать всё тепло, что есть в моих жилах, до последней капли. Я бы сжёг себя дотла, лишь бы согреть её на минуту!

Но я стоял. Неподвижный, величественный, бесполезный кусок льда.

Я ненавидел себя. Ненавидел каждую секунду своей прошлой жизни, когда я тратил время на гордыню и тщеславие. Я бы отдал все свои победы, все титулы, всё золото мира за возможность просто поправить ей капюшон. За возможность коснуться её щеки и сказать: "Не спи, Женя. Пожалуйста, живи".

Я полюбил её. Не как трофей, не как идеал. Я полюбил её слабость, её смешные рассказы о коте, её тёплые руки на моей холодной груди. Я полюбил её так яростно, так отчаянно, что эта любовь должна была расплавить сам мир.

Но она не плавила лёд.

Смотри, Лейрис! Смотри, тварь! Ты хотела страсти? Вот она! Это не похоть, это агония! Я горю заживо, глядя, как гаснет единственная искра жизни в моём мире. Я схожу с ума от желания не владеть ею, а спасти её!

Разве этого мало?!

Лёд молчал. Боги молчали. Только ветер выл в проломах стен, отпевая мою любовь, которая умирала у моих ног, так и не узнав, что я готов умереть за неё.

* * *

Когда Женя снова очнулась, вокруг была ночь. И холод.

Мороз усилился. Теперь он не просто кусал за щеки, он пробирался под спальник, обвивал тело ледяными щупальцами, впивался в кости. Зубы выбивали дробь, тело сотрясала неконтролируемая дрожь. Она попыталась свернуться плотнее, спрятать нос в воротник флисовой кофты, но холод был уже внутри, в самой крови.

Огонь погас.

Женя знала это, даже не глядя. В воздухе больше не пахло дымом, исчезло то крошечное тепловое пятно, которое держало её на плаву последние дни. Жаровня стояла в нескольких шагах, полная холодного пепла.

Нужно встать, найти в темноте ветки, попробовать разжечь снова.

Она попыталась приподняться. Мир тут же накренился, закружился бешеной каруселью. Тошнота подкатила к горлу. Слабость была такой, что веки казались неподъемными. Пальцы не слушались, ей даже молнию спальника удалось расстегнуть не с первой попытки.

С огромным трудом Женя выпростала руку, нащупала во внутреннем кармане куртки телефон. Последняя надежда. Хотя бы фонарик, минутка света в непроглядной тьме.

Нажала на кнопку сбоку.

Экран остался тёмным.

Она нажала ещё раз, сильнее. Потом зажала и держала, мысленно отсчитывая секунды.

Ничего. Абсолютно безжизненный черный прямоугольник из стекла и пластика.

Телефон разрядился. Огонь погас. Еды нет.

Это конец.

Осознание пришло не со страхом, а с каким-то странным, ватным спокойствием. Сил на панику просто не осталось. Организм, исчерпавший все ресурсы, отказывался бороться.

Женя обессиленно опустила руку с телефоном. Он выскользнул из ослабевших пальцев, глухо стукнувшись о камень пола, но она даже не вздрогнула. Какая разница? Она больше никому не сможет позвонить. И фонарик больше не нужен.

Она с трудом,