Друзья умели понимать такие просьбы.

Они встали у края пруда рука в руке, глядя на зеленую воду, на отражение тростника и заходящего солнца. Ветер трепал их волосы, каштановые у одной, рыжие у другой, сплетал длинные пряди вместе. Эпона не была ши, но сейчас понимала, как этот народ чувствует знаки окружающего мира.

«Вы уже сестры», – говорил ветер.

«Запомни, как здесь красиво», – говорила вода.

«Я вернусь, и ты вернешься», – напоминало солнце.

– Нет правильных слов, есть просто слова от сердца, Эпона. Я начну, и ты подхватишь. Вдохни глубоко и верь мне.

Нож кольнул руку, не причинив боли. Капли крови обеих девушек смешивались, падая в воду, превращаясь там в совсем маленькие темные облачка. Эшлин смотрела на воду и говорила:

– Эпона из семьи Горманстон, я называю тебя сестрой перед теплой вечерней водой моего избранного дома. Твоя рука в моей руке, твоя кровь в моей крови, твое сердце рядом с моим. Да будет так.

– Эшлин из семьи Ежевики и семьи Бирн, я называю тебя сестрой перед водой, видевшей боль, и радость, и страх. Твоя боль – моя боль, и твоя радость – моя радость, и наши страхи мы победим вместе. Да будет так.

Они взяли друг друга за руки – ранка к ранке. Ветер подул сильнее, словно радуясь, сдул с Эпоны шаль в воду – она только засмеялась. Казалось, старый-старый ритуал, проще которого не бывает, смыл с нее все плохое и лишнее, все, что тяготило и тревожило. А может, капля крови ши в жилах несла легкость молодого ежевичного вина и равновесие смены сезонов?

Эдвард пронесся мимо них, плюхнулся в воду по пояс, разбрызгав и воду, и тишину, выловил шаль и принес ее Эпоне.

– Мы ведь просили не ходить за нами, – Эпона попыталась упрекнуть и сама поняла, что ее голос теплый, как та самая вечерняя вода.

– А я просто прогуливался рядом. Случайно.

– Пойду налью всем сидра и жду вас. – Эшлин исчезла мгновенно, только донесся ее голос: – Финн, Грэг, где вы так вымазались? Подобны детям фоморов! Кэтти, тебе совсем не нужен сидр!

Эпона смотрела на Эдварда, а он – на нее.

– Прости меня, – сказали они хором и хором засмеялись.

– Я приеду к тебе в столицу, как только смогу.

– Я даже не спросила. Ты успел на свою церемонию выбора Пути?

– Ой, да. В последний момент. Ритуалистика. Ректор сказал, что туда нужно вкладывать душу и необычно мыслить – прямо для меня.

– Эдвард, Эпона, все вас ждем! – закричали от скатерти. – Выпьем за будущую встречу, чтобы разлука прошла быстрее.

Эпона взяла Эдварда под руку. Они шли к друзьям, и все было как раньше.

* * *

Карета с гербом Горманстонов въезжала в столицу ранним утром, величественная, как фамильный склеп. Эпона привычно отдернула занавеску и смотрела на улицу – отец сказал бы, что это поведение недостойно девицы из хорошей семьи. Ветер нес первые желтые листья, бежал молодой разносчик с деревянным лотком на голове – пряники, наверно, или орехи в кульках. Открывал окошки булочник, две служанки уже ждали свежей сдобы. На балкончике веселого дома девица в одной шелковой рубашке вытряхивала из массы светлых локонов привядшие цветы и лениво махала карете рукой. Город просыпался.

Ворота их дома были открыты – разумеется, тоже гербовые, как иначе? И вся прислуга выстроилась в саду полукругом, чинно ожидая молодую хозяйку. Герцог Горманстон мог сколько угодно считать дочь крайне неудачной веткой семейного древа, но отойти от традиции он себе не позволял. И сам стоял на верхней ступеньке лестницы в дом об руку с матерью. На ступеньку ниже – братец Фарлей, и выражение отвращения на его лице недвусмысленно показывало, что сестра и ранний подъем нравятся ему совершенно одинаково. К его плечу трогательно прижималась молодая женщина, похожая на мышку, зачем-то завернутую в пышный яркий бархат. Беатрис Горманстон. Невестка.

После скандальной истории с исключением Фарлея из Дин Эйрин его поспешили женить как можно быстрее. Эпона вынуждена была вытерпеть свадьбу с каменно вежливым лицом, как и все визиты домой. Беатрис, остроносенькая бледная бесприданница, сирота из очень хорошего и очень бедного рода, расплывалась в бесконечно сладких улыбках, называла Эпону «милой сестричкой» и пыталась услужить Фарлею и его матери. Фарлей не скрывал, что, по его мнению, он достоин лучшей жены, но говорить это отцу было бесполезно и даже опасно.

Репутация Фарлея – исключен из Дин Эйрин, замешан в преступлениях и отличается отвратительным характером – сделала выбор невесты не таким уж легким делом. Потому и пришлось довольствоваться Беатрис Блаунт, старше Фарлея на два года и обладающей несомненными достоинствами – робким характером, знатным родом и согласием ее дальней родни на этот брак. После смерти некоторого количества старших родственников у нее была возможность унаследовать надел Блаундфилд – полосу каменистой прибрежной земли, на которой жили только чайки. Но родственников хватало, и возможность была эфемерна.

Сейчас именно Беатрис побежала навстречу Эпоне, пока слуги кланялись.

– Милая сестричка! Я так рада видеть вас дома! Такое счастье, что вы вернулись! Завтрак подан в зале и…

– Не мельтеши, а? – оборвал жену Фарлей, и Беатрис замолчала, мучительно неловко порываясь подставить Эпоне руку, чтобы помочь подняться по ступенькам, в чем Эпона, разумеется, совершенно не нуждалась.

Герцогиня – высокая, как и дочь, но тонкая и стройная даже после двух родов, изящная, идеально причесанная – ласково погладила Эпону по щеке, прошептав какую-то прохладную нежность. Ее любимцем был сын, ее болью тоже он. Отец коротко кивнул:

– Пойдемте завтракать. Твоя выходка мне известна, и я вынужден ее принять. Прием в твою честь состоится завтра, шестьдесят гостей. Наденешь вишневое.

Дом, милый дом. Ну что ж.

За завтраком отец употребил слово «разочарование» всего два раза, «позор» – один. Было бы больше, но герцогиня вовремя прижала ладони к вискам и пожаловалась на страшную головную боль. Беатрис вскочила, немедленно захлопотала вокруг с отварами трав и влажным полотенцем, и раздраженный герцог удалился к себе. Фарлей при отце благоразумно молчал, но после его ухода поморщился с преувеличенным отвращением:

– Дрянь какая! Беа, от этого запаха голова разболелась даже у меня.

– Прости, дорогой. – Беатрис потянулась отставить подальше от него чашку, но раздраженный Фарлей отшвырнул ее руку так, что чашка полетела на пол, а отвар выплеснулся на юбку Беатрис и на стол. Беатрис молча схватила полотенце и принялась вытирать стол.

– Фарлей, ты невыносим, – вяло возмутилась мать. – Беатрис, деточка, служанка уберет, просто позвони, где колокольчик?