что от стенки до стенки едва ли наберётся полметра, помогало ненадолго. Без каких-либо ориентиров, течение времени остановилось. Невозможно сказать, прошла минута или полчаса. Или про узника давно все забыли, и ты жив по какому-то недоразумению. Холод проникал во все клетки тела, вымораживая. Не столь сильный, чтобы убить, и не столь слабый, чтобы позволить согреться, сжавшись на полу или обнимая себя руками. Где-то равномерно капала вода, рождая желание убить всех и вся, если звук не прекратится. Но он только гвоздиком бил по голове.

   Кап. Кап. Счёт каплей сбился на второй тысяче. Кап. Следующий не дотянул до первой. Или то была не вторая попытка?

   Кап. Правы китайцы со своей пыткой с капающей на темечко водой. Кап. незакрытый кран действует не хуже. Отвлечься можно, но звук всё равно продолжается, оставляя следы в мозгу. Сенсорная депривация - страшное оружие.

   Незаметно обнаружила, что желудок требует еды. Он и раньше сжимался до боли, а сейчас его будто резало. Глотка воды, собиравшейся в маленьком углублении в полу, не хватало его успокоить. Организм тратил драгоценные калории в попытке согреться и хоть как-то залечить раны и ушибы, щедро выданные надсмотрщиками. Слабое тепло расползалось от татуировки брачного браслета. Не представляю, что чувствовал де Граф, с которого тянула силы. Ничего, осталось продержаться всего два-три месяца. Как-нибудь выдержу.

   Стукнул засов на двери, означая конец заключения. Сколько времени прошло? Минута? Вечность? Невозможно сказать. Сил совсем не осталось, и меня куда-то потащили двое, ухватив под руки. Цепи звенели, подпрыгивали на неровностях. Как я с ними буду передвигаться? Ведь они весят сейчас почти столько же, сколько и моё весьма исхудалое тело. А теперь оно исхудает ещё больше, ведь в штрафном и кормили хуже, и гоняли сильнее. В том, что меня переведут в тот барак смертников, я не сомневалась. Со Стю станется приписать не просто нападение на него, а ещё и подстрекательство к бунту.

   Не церемонясь, меня втащили в барак и кинули на лежанку. Равнодушно отметила, что она расположена также, как и в прежнем бараке. Потом смогла рассмотреть детали и с тупым удивлением поняла, что меня не перевели к штрафникам.

   На несколько дней я выпала из реальности, окончательно потеряв счёт времени. Организм решил, что перенёс уже достаточно и переохлаждение в "шкафу" явно лишнее. Бросало то в жар, то в холод. Были выпиты литры воды и потрачены все накопленные черки на хоть какую-нибудь еду. На работу выходить в таком состоянии даже не помышляла, едва добредая до положенного всем завтрака. Из всех лекарств, даже за деньги (реальные деньги здесь тоже присутствовали, но быстро уходили из оборота и очень ценились) доступны были только слабые, или, наоборот, слишком сильные, на основе наркотиков. И то, почти всё предлагаемое было либо от живота, либо от ран-ушибов-растяжений, чем обычно и болели каторжники.

   Болезнь всё же отступила, и я даже могла вполне сносно передвигаться. Медленно, пошатываясь, но всё же пошла со всеми после завтрака на распределение. В очереди подошёл Леший и, глядя в сторону, произнёс.

   - Студент, тут такое дело... Думали, что помрёшь. В общем, в бригаде другой тележник.

   Я медленно кивнула, принимая информацию к сведению. Бригады из четырёх, и норматив на четверых. Ждать, пока смогу работать означает постоянное невыполнение плана. Каждый сам за себя, всё верно, но как же обидно!

   - Что же с тобой делать? - Гарат почесал карандашом затылок. Очередь желающих сегодня поработать закончилась, и надсмотрщик мог уделить больше времени на раздумья. Я спокойно ожидала решения. Ещё в бараке напало равнодушие к происходящему, усилившееся и закрепившееся после слов Лешего. Теперь постепенно накатывала апатия. Куда пошлёт, тем и займусь. Всё равно от моих действий, и уж, тем более, от желаний, ничего не зависит. Другие каторжники, бывало, чуть ли не дрались за место в очереди на распределение, справедливо полагая, что за лишнюю четверть часа, а то и более, успеют довыполнить дневную норму. Самые первые могли начать почти на час раньше последних, а заканчивали все одновременно.

   Гарат снова почесал затылок, рассуждая вслух.

   - Тебе бы куда полегче. На кухню нельзя, на уборку тоже, - я мысленно согласилась. На эти работы, считавшиеся блатными, никогда не ставили кандальников, только не имеющих нареканий. Мужчина задумчиво перечислил ещё несколько назначений, куда хотелось бы меня направить, но по ряду причин нельзя.

   - Да даже в подбиральщики не поставить! - воскликнул он, когда почти все варианты кончились. Во мне всё же проснулось слабое удивление, заставив поднять голову. Подбиральщики, как следовало из названия, подбирали породу, оставшуюся от рудокопов, и отвозили на отвалы. Почти тоже самое, что и тележник, только не в бригаде, и чистили от камней не рабочие места, а в основном дорожки от рассыпавшегося груза.

   - Тут Стю часто ошивается, - пояснил Гарат. Дальнейших слов не потребовалось. Сломанную руку он не простит и то, что я ещё не в штрафном и вообще, жива, его наверняка выбешивает.

   - Придумал! Пойдёшь в забой на третий уровень. Норму поставлю четвертную, и так от ветра шатает. Но, сама понимаешь, переработку в этом случае не засчитаю. Мешать там никто не будет, сейчас активно на втором разрабатывают жилу. Пойдём, покажу, куда копать. Думаю, можно будет тебя там и закрепить.

   Гарат был один из немногих надсмотрщиков, хорошо относящихся к каторжанам. И он часто выбирал места работы не абы как, а с учётом предпочтений и состояния.

   ...

   Отряд быстро двигался по лесной дороге, оставляя за собой клубы жёлтой долго не оседающей пыли. Рыжеволосый мужчина, возглавляющий отряд, покосился на скачущего рядом брюнета. Его состояние тревожило рыжего. Казалось, что странная, необъяснимая болезнь, что едва не свела его в могилу четыре года назад, вернулась. За последние три месяца князь заметно похудел, побледнел, и у него появились внезапные приступы слабости. Вчера Эрик едва успел поддержать друга и начальника, иначе тот бы свалился под копыта.

   На лице лорда-защитника застыла маска суровой решимости. Они уже проверили три каторги и приближались к четвёртой, последней на Ютоне. Если и здесь не найдут Императора, то поиски грозятся затянуться надолго. В документах приговора точное место не указали. Караванщики, доставляющие свежую рабочую силу, тоже не смогли внести ясность, они не забивали себе голову тем, кого именно и куда привели.

   Вернулся посланный вперёд разведчик с хорошей новостью, единственной за последнее время. Дорога впереди свободна,