живущего в 18-й волости этого уезда. В ней говорилось: «Власти дозволяют деревням строить укрепления, чтобы защищать себя от опасностей и сохранять жизни. Я помню, как мой приемный отец Чжао Фань после своего ухода с высокого поста в Чжэцзяне переехал в Гуаньтан, купил здесь землю и организовал строительство укрепленной деревни. Получив разрешение властей, он возвел стену, защищавшую населенный пункт от воров и грабителей. В прошлом году из-за проливных дождей произошли наводнения, и стена в нескольких местах обрушилась. Я очень боюсь, что в случае мятежа или другой напасти жителям негде будет спрятаться. Поэтому мне хотелось бы обустроить участок по образцу старого укрепления, восстановить фундамент каменной стены, проложить дорогу и укрепить стену зубцами. В мирное время мы будем жить, опираясь на взаимную помощь, а в крайней ситуации каждый сможет быть на страже. Благодаря этим мерам мы избежим беды, наша собственность будет защищена, мы не пострадаем. Этот вопрос крайне беспокоит местных жителей, и поэтому я обращаюсь с просьбой разрешить нам продолжить строительство»‹‹16››.

Далее чиновник изложил свое мнение по этому поводу:

Как известно, ситуация с японскими пиратами непредсказуема. Следовательно, нужно принять адекватные меры для защиты нашей земли, поскольку мирные времена далеко в прошлом. Сможем ли мы рассчитывать на укрепленные деревни в случае внезапных угроз, если их линии обороны остаются в столь плачевном состоянии? Применительно к прошению господина Чжао сказанное означает, что нужно разрешить ему восстановить укрепления, которые избавят членов его клана от неприятностей.

Вышестоящий начальник согласился, добавив в заключение: «Действительно, мы давно уже не знаем мирных времен».

История родовой деревни Чжао — лишь одна из многих подобных историй, разворачивавшихся тогда на окраинах империи. Они повествовали о морских разбойниках, крестьянских восстаниях и клановых распрях, но прежде всего — о провалившемся государственном управлении. Империя Мин сталкивалась с проблемами по всей своей периферии, а в центре страны императорский двор все ощутимее терял контроль над положением дел. И вот теперь события стали развиваться с нарастающей скоростью.

Восстания: в компании семьи Фан, провинция Аньхой‹‹17››

В середине зимы 1632 г. на полях провинции Аньхой лежал густой снег. Направлявшийся домой одинокий всадник пересек Янцзы на пароме и углубился в сельские районы к северу от реки. Торопясь побыстрее оказаться под крышей, он всю ночь скакал мимо замерзших озер, по местам, покрытым шрамами крестьянских восстаний, которые с 1620-х гг. вспыхивали повсюду. Свои мысли во время езды он позже превратил в стихи, следующие ниже в английском пересказе Уилларда Педерсона:

Я ехал домой в зимнюю стужу, незадолго до солнцестояния. И днем, и ночью дул резкий северный ветер; и почему холод такой пронизывающий? Поля были укутаны снежным одеялом. В придорожной деревне ночью кто-то рыдал в голос: жителям пришлось срубить свои тутовые деревья на дрова. В ночном воздухе я слышал шум дождя, переходящего в мокрый снег… Кнут в моей руке был холоден, как железо.

Человек по имени Фан считал себя блудным сыном: «Вдали от дома и в полнейшем унынии… Почему я предпочел жить так далеко, стать таким „храбрецом“?» — спрашивал он себя. На пустынных, непаханых и заснеженных полях почти не было признаков жизни:

Ручьи в полях покрылись льдом. Я проскакал сто ли, чтобы в первый раз за все время вернуться домой, и вошел в ворота глубокой ночью — лампы все еще горели. Встреча с близкими настолько взволновала меня, что я лишился слов. Тогда моя семья и остальные домашние начали смеяться надо мной: «Год проходит за годом, но ты всегда в разлуке с нами».

21-летний Фан был выходцем из старого клана, пользующегося большим авторитетом в Аньхое. В Нанкине он вел образ жизни, присущий золотой молодежи, купаясь в деньгах и привилегиях, готовясь к проводившимся раз в три года провинциальным экзаменам, читая классиков и историков, приобретая предметы антиквариата сунской и юаньской эпох и посещая коллекционеров редких книг в нескольких великолепных частных библиотеках. Больше интересуясь наукой, нежели религией или философией, он также присматривался к западной учености, распространявшейся иезуитами. Потускневшую славу южной столицы окончательно затмили власть, политика и бюрократия Пекина, но зато здесь оставалось больше индивидуальной свободы, и, соответственно, развлечения предлагались сказочные и разнообразные: в их ряду были и друзья, и еда, и музыка, и плотские утехи в роскошных увеселительных заведениях под Восточной стеной. По лесистым склонам Пурпурной горы «на десять ли вдоль речных берегов тянулись блистательные особняки с разноцветными террасами, богато украшенными изящной резьбой и великолепными шелковыми занавесками». Здесь, как вспоминал друг нашего героя, «с наступлением ночи освещенные фонарями лодки собирались вместе, образуя мерцающую массу огней, которая беспорядочно извивалась подобно дракону, — и становилось светло, как днем. Бой барабанов задавал ритм гребцам, заставляя сердца стучать быстрее. У шлюзов Восточного квартала веселье продолжалось до самого рассвета…»‹‹18››

Семья, оставшаяся дома, не одобряла всех этих роскошеств и излишеств. Как раз в то время в уездных листках начинают появляться критические заметки, касающиеся подобных поводов. В них говорилось, что простые люди с неодобрением смотрят на то, как богатая молодежь из старых семейств уезда отходит от обычаев предков, презрев умеренность и бережливость и ведя жизнь, наполненную наслаждениями. Семью также беспокоила студенческая отрешенность Фана от местных проблем и проскальзывавшие у него нотки недовольства. «Никто меня не понимает», — повторял он, браня царившие в обществе политические и интеллектуальные порядки. По мнению родственников, юношеское разочарование, циничный юмор, «подавляемая озлобленность» не сочетались с заповедями конфуцианства и не способствовали навыкам, требуемым для успеха на экзаменах и последующего служения государству. Его отец и мать, сестры, тетя по имени Фан Вэйи были людьми высоких нравственных устоев, потомками клана высокопоставленных чиновников, писателей и художников. Его прадед (которого Фан знал в детстве) построил павильон с алтарем Конфуция и открыл в нем своего рода школу, в которой поощрялись дискуссии на темы морали и «врожденной добродетельности человеческой природы». Дедушка даже преподавал в академии Дунлинь, так что семейный послужной список был вполне внушительным. В самом деле, его предок Фан Фа, именитый судья, был одним из тех, кто в 1403 г., во времена императора-узурпатора Чжу Ди, отказался явиться по приказу государя и вместо этого покончил с собой: он предпочел утопиться, не желая служить незаконному правителю. Иначе говоря, семья давно и твердо придерживалась высоких моральных стандартов, и теперь происходящее в большом мире ощущалось ею как угроза. И дело не ограничивалось тем,