у них не хуже, чем у правителя»‹‹12››. Му были хитрыми дельцами. «Стоит только императорской армии приблизиться к их пределам, как семья смиренно соглашается покориться. А когда армия уходит, они вновь утверждают свою власть. Так что их род на протяжении нескольких поколений не претерпел никакого ущерба от императорских войск. Более того, благодаря исключительно процветающей горнодобыче [золота и серебра] их область является самой богатой из всех неханьских областей».

Сюй Сякэ получал приглашения на званые обеды такого размаха, что ему приходилось нелегко. На одном из них было подано восемьдесят блюд, а среди деликатесов фигурировали языки яка и плоды личжи. В качестве местного старосты Му Цзэн тепло приветствовал необычного путешественника-литератора, прибывшего из центра китайской культуры, и позднее, совершая объезды своих владений, обменивался с ним письмами. Му Цзэн стремился узнать побольше о китайской цивилизации. Он предложил гостю проверить написанное им стихотворение на китайском, и тот потратил на это несколько дней, «придав стихам больше разнообразия и исправив множество неправильных иероглифов». Му Цзэн просил его задержаться, чтобы написать путеводитель по буддийским священным местам, разбросанным вокруг горы Цзицзушань, а также заняться образованием его четвертого сына: «Мальчик интересуется писательством, но поскольку в наших краях нет хороших учителей, он не смог даже мельком прикоснуться к культуре Центральных равнин. Поэтому я прошу вас позаботиться о нем: если он научится основам, вы заслужите мое вечное уважение», — убеждал он путешественника. Сюй Сякэ согласился, оценив мальчика весьма высоко: «Его работы написаны хорошим языком».

Путешествия нашего героя по империи открывают необычайно яркую картину реальной жизни людей, живших на окраинах государства Мин. Он рассказывает нам о том, как избежать опасности, о средствах передвижения и об укладе жизни местного народа, но, помимо этого, обнажает и недостатки минской администрации. Его странствия по провинции Фуцзянь неоднократно прерывались из-за пиратских набегов, во время которых паромы в устьях рек прекращали ходить. Он отмечает, что, начиная с 1620-х гг., на юго-востоке Гуанси и Гуйчжоу произошло несколько восстаний, а еще южнее, у границы с Вьетнамом, он встречал людей, которые «знают только варварские обычаи и даже не слышали о существовании Китая». Их городам и деревням закон был настолько чужд, что странник буквально «впадал в ужас» от открывшегося ему зрелища. В некоторых областях Юньнани местные старейшины почти не имели контактов с центром. В 1630-х гг. Сюй Сякэ отмечал:

Многие вожди просто-напросто угнетают жителей своих территорий… Образующийся из-за этого хаос, который доходит до границ империи, следует немедленно прекратить. Страдания различных групп ицзу, вызванные жестоким обращением с ними со стороны племенной знати, являют поистине душераздирающую и отвратительную картину… Причина, по которой ситуация в последнее время ухудшилась, заключается в том, что ицзу озабочены лишь своим выживанием — и поэтому вопрос об их несгибаемой преданности далеким хозяевам даже не стоит. Так что нарушители спокойствия всегда могут с легкостью подбить их на бунт. Ицзу не пользуются китайским языком и живут исключительно по своим обычаям‹‹13››.

Наш путешественник приходит выводу, что на огромных территориях от Бирмы и Вьетнама на юге и до земель, примыкающих к Тибету, имеется «множество городов и округов, скрепляемых вместе лишь славой императорского имени, а также имперской политикой „ослабленного поводка“».

Такой была ситуация, сложившаяся на окраинах империи Мин. При этом, однако, имелись и исключения, выпадавшие из общей картины. В 3200 километрах от Пекина, на крайнем юге провинции Юньнань, недалеко от границы с Бирмой и Лаосом, Сюй Сякэ остановился у господина Цзао‹‹14››. Это было на реке Лунцзян, в заснеженных горах, окружающих уезд Мэнла, где на горизонте видны белые пики. Цзао был местным туси, племенным вождем и тоже принадлежал к этнической группе ицзу. Он пригласил Сюй Сякэ к себе в дом, где приветствовал его в традиционном национальном костюме ицзу с красной повязкой вокруг головы. Затем он переоделся, после чего вновь поприветствовал гостя, но теперь уже на китайский манер. После вечерней трапезы — мы можем представить, как Сюй пробует блюда самобытной кухни этой части Юньнани, приправленные кокосом и кориандром, — в главном помещении для путешественника была приготовлена постель, но, прежде чем отправиться спать, хозяин и гость обстоятельно побеседовали по-китайски. В то время на многих территориях Юньнани царило беззаконие, а репутация местных вождей, особенно после восстания 1621 г., была неважной. Цзао поспешил сообщить, что на его отдаленном, но верном аванпосте империи все не так. «В прошлые времена, — говорил он, подразумевая, вероятно, недавний мятеж, — это место было полем битвы и гнездом воров».

Сегодня, под покровительством Сына Неба, повсюду царит мир. Съестное у нас в изобилии: здесь куда лучше, чем в других местах. Там люди страдают от засухи, а здесь дождь идет, не прекращаясь. Там только начали сеять, а здесь новые посевы уже пробиваются [и] всходят. Там полно воров и разбойников, а здесь на ночь не запирают дверей. Возможно, мы живем в обнищавшем пограничье, но это счастливое место. Единственное, что нам нужно, — чтобы сюда иногда приезжал благородный муж. И вот теперь здесь вы: разве реки и горы не возрадуются?

Возможно, описанное было исключением. Ведь на деле внешние пределы империи больше не контролировались центром: тут уже давно не видели императорских солдат, не говоря о сановниках-ученых из самого Пекина. В своих последних заметках Сюй Сякэ вписывает эту местную зарисовку, выполненную крупным планом, в более широкий политический контекст. Юго-запад беспрестанно рождал мятежи: на его примере можно было наблюдать за тем, как империя ослабляет свою хватку на периферии. Сюй хорошо понимал это, но он знал и о том, что делается в центре: среди его друзей были участники дунлиньского движения из родного Уси, и он с сочувствием относился к современникам, критиковавшим имперскую систему. Когда Сюй Сякэ в своих дневниках пишет о необычайно могущественном евнухе Вэй Чжунсяне, он прямо говорит о том, что тирания этого деятеля при дворе имеет прямое отношение к хаосу, усугубляющемуся в других частях страны: «В те времена у власти в Пекине находился Вэй Чжунсян, провоцировавший беспорядки и сеявший беззаконие», а в далекой Юньнани могущественные местные нотабли становились «все более безрассудными и развязными». Пьянящая свобода странствий, которая доставляла Сюй Сякэ такую радость в ранние годы, теперь ограничивалась не только местными обстоятельствами, но и более общим ощущением приближающегося надлома.

Во время второй и последней поездки в Юньнань (1638–1640) Сюй Сякэ заболел малярией; ему было настолько плохо, что его царственный покровитель, владыка народа наси, снабдил его провожатыми