этому времени империя Мин правила уже более двух столетий, и для благополучного и растущего среднего класса жизнь была прекрасна. Как отмечал он сам, «те дни были временем мира; нам казалось, что расслабленность и непринужденность царят повсюду».

Взяв Чжан Дая в проводники, мы можем окунуться в уличное столпотворение Китая начала XVII в. Мы окажемся в атмосфере, которая поразительно похожа на описания Лондона елизаветинской и стюартовской поры. В полутора сотнях километров к югу от устья Янцзы находился портовый город Нинбо — богатейший торговый узел времен империи Мин. Отсюда океанские суда отправлялись в Японию, Корею и Вьетнам, вдоль побережья в обе стороны курсировали паромы‹‹5››, а рыболовецкая флотилия, насчитывавшая 20 тысяч судов, отправлялась на промысел с пристаней Чжэньхая — порта в самом устье реки. Сам город Нинбо располагался в пятнадцати километрах вверх по реке среди низких холмов, в очаровательном месте над слиянием рек Юйяо и Фэнхуа. С пагоды Тяньи можно было (это удовольствие отчасти доступно и сегодня) обозреть все окрестности: великолепный природный театр, обращенный на севере к морю, на юге к лесистым горам Симиншаньчжэнь, а на востоке — к голубым просторам озера Дунцянь и устью Ханчжоуского залива (Ханчжоувань). В XIX в. Нинбо уступит первенство Шанхаю, но в наши дни он вновь стремится стать крупнейшим контейнерным портом Китая. Ниже по реке, за рвом, окружающим овал старого города, находятся пристани, в которых и сейчас толкутся рыбацкие лодки. Паромы все еще ходят в Шанхай и к местам паломничества на острове Путо — в точности как описывал Чжан Дай‹‹6››.

Летний вечер 1630 г. С наступлением ночи на причалах пониже лодочного моста начинается давка. В узких переулках, спускающихся к воде, толпятся пассажиры, лоточники, торговцы, попрошайки, воры и бродяги. Повсюду видны маленькие кухни на колесах; на их угольных жаровнях можно подогреть чайник и поджарить горячие закуски. Торговцы дешевым чтивом предлагают бульварные романы и сборники полезных советов — книжечки на тонкой бумаге, прикрепленные к бамбуковым стендам веревочками, продетыми через переплет. Буддийские монахи рассказывают истории; аптекари торгуют причудливыми корешками, разложив прямо на земле сушеных змей и лягушек, а также оленьи рога; брадобреи со своими тазиками и бритвами сидят наготове в ожидании клиентов. Чуть дальше у причала расположились профессиональные писцы. На их складных столиках лежат чернильные камни, кисти и бумага — по заказам неграмотных они за несколько медяков пишут письма. Прорицатели (их и сегодня можно встретить на аллеях у даосских храмов города) со своими книгами для гаданий и кувшинами, полными пронумерованных полосок бамбука, ждут, пока желающий запустит наугад туда руку, после чего вытянутый номер можно будет сравнить с пророчеством из книги. Броские плакаты перед их столами предостерегают от беспечности и благодушия: жизнь бесценна, и, прежде чем предпринимать что-то важное, вроде морского путешествия, лучше на всякий случай проконсультироваться с прорицателем.

На реке, за невысокими мачтами джонок, сампанов и рыбацких лодок, на якорях качаются большие торговые суда. В длину такой корабль мог достигать шестидесяти метров, у него было пять мачт и нос с нарисованными на нем глазами, а высоко из воды вздымалась огромная, богато украшенная расписная корма. Такие суда, идущие вдоль берега в сторону Вьетнама, можно было увидеть еще в середине XX в. «Рабочие лошадки», трудившиеся вдоль побережья и в устьях рек, были поменьше: около двадцати метров в длину. В их каютах могли разместиться до двухсот пассажиров, а также экипаж, состоявший из капитана, двух палубных матросов, двух сборщиков денег и двух мальчиков-водоносов. Во время плавания команда жила в багажном отсеке, расположившись прямо на ящиках и узлах пассажиров. На каждом таком судне имелся камбуз «размером с каютное помещение», оборудованный плитой для приготовления чая и кипятка; цены на еду были вполне доступными. Пока лодка готовится к отплытию, сквозь собравшуюся на палубе толпу снуют мальчики-водоносы с большими латунными котелками. Они наполняют помятые чайники путешественников, перешагивая через связанных свиней, овощные и фруктовые корзины и толкая лоточников, торгующих орехами и семечками. Пассажиры победнее лежат прямо на палубе, голова к голове, закутавшись в одеяла, чтобы защититься от прохладного ночного бриза. Более состоятельные делят друг с другом отдельные каюты с плоскими деревянными настилами, которые служат койками, и деревянными решетчатыми окнами для проветривания ночью.

Соседями Чжан Дая по каюте оказываются буддийский монах, возвращающийся в свой монастырь, и самодовольный местный чиновник, неимоверно гордящийся своей ученостью и жаждущий блеснуть ею перед спутниками. Чжан Дай — писатель, путешественник, эстет, бонвиван, неутомимый исследователь человеческой натуры, — подливая себе вино из кувшина, внимательно наблюдает за происходящим вокруг. Пока они плывут вниз по реке, чиновник без устали рассуждает о классике, «разглагольствуя о том и о сем» на основе плохо переваренного чтения. Монах, свернувшись калачиком на своей койке, пытается заснуть; однако в конце концов самодовольство соседа заставляет его задать вопрос:

— А могу я спросить, уважаемый, Таньтай Миэмин — это один человек или два человека? (Таньтай был учеником Конфуция.)

— Конечно, это две личности, — отвечает тот.

— А Яошунь, — продолжает монах, ловко соединив имена двух мифических царей, — один или два?

— Разумеется, один, — говорит ученый чиновник.

Монах смеется:

— Отлично, спасибо! Ну а теперь послушнику пора на палубу.

С этими словами он встает, с улыбкой извиняется и выходит из каюты, чтобы размять ноги и вдохнуть ночного воздуха.

«Раздумья о той ночи, — писал Чжан Дай, — подарили мне идею этой книги. Вам может показаться, что все тут слишком очевидно и поверхностно. Но если бы мой ученый спутник разбирался бы хоть в чем-то из затронутого в разговоре, юному монаху не пришлось бы посреди ночи покидать свое ложе и идти на палубу. Я назвал свою книгу „Ночной паром“».

Замысел писателя — создать что-то вроде «Карманного справочника по Китаю эпохи Мин», или разновидности Reader's Digest для высоколобых, — выглядит весьма современно. Кроме того, подобный план проливает свет на уровень грамотности простонародья в начале XVII в. В Шаосине, родном городе Чжан Дая, грамотными были почти все жители, за исключением самых бедных крестьян. К двадцатилетнему возрасту кто-то поступал на государственную службу и открывал для себя жизнь чиновника-грамотея, а кто-то начинал карьеру в розничной торговле. В регионе, где жил Чжан, особенно в больших городах, даже лавочники и ремесленники обычно приобщались к книжной учености. Но, по его словам, чтение популярных книг не давало глубоких или фундаментальных знаний, и поэтому он задался намерением написать «популярную книжку высокого полета», которая сумела бы преодолеть этот разрыв. «Поддерживать беседы на ночных паромах иногда довольно непросто, — писал он, — поскольку всякому