пришлось взвалить на себя гораздо более тяжкое налоговое бремя, чем в первые годы жизни империи.

Стихийные бедствия, как это часто случалось в прошлом, также подрывали способность минского государства справиться с трудностями. Страну сотрясали крупные наводнения и массовый голод, а в провинции Шэньси в 1556 г. произошло самое смертоносное землетрясение за всю историю Китая. Даже такое хорошо организованное государство раннего Нового времени, как империя Мин, располагавшее огромным количеством правительственных учреждений, развитой системой благотворительности и оказания социальной помощи, начало испытывать трудности на всей своей огромной территории, от северной Маньчжурии до субтропической Юньнани. На западных и северо-западных окраинах не прекращались восстания. Государство стало испытывать перенапряжение.

В центре проявлялись другие признаки упадка. К огромному несчастью Китая, в эти трудные времена на троне оказался один из худших его правителей. Император Чжу Ицзюнь (Шэнь-цзун), правивший под девизом «Ваньли», страдал от стойкого нездоровья, усугубляемого чрезмерным употреблением опиума в качестве лекарства. По свидетельствам очевидцев, в 1580-х гг. присутствовавших на императорских аудиенциях, это был эгоцентричный ипохондрик, постоянно сетующий даже на самых преданных и благонамеренных, если они пытались ему в чем-то возражать. Тем временем набеги уйгуров, тибетцев и монголов создавали угрозу на границах, а японские пираты беспрепятственно грабили восточное побережье. Предаваясь наслаждениям в Запретном городе, не способный или не желающий показываться на крупных общественных церемониях — таких, например, как празднование Нового года, — Чжу Ицзюнь был воплощением неудачника, оказавшегося на вершине власти. Иностранец Маттео Риччи, находясь в Пекине, слышал от своих друзей следующее:

В нынешние времена императоры отказались от обычая появляться на публике, а когда они все же решались на это, то заранее [принимались] тысячи мер предосторожности… [Это делалось исключительно] в сопровождении вооруженной охраны, а вдоль дороги, по которой предстояло ехать императору, расставлялись сотрудники тайной полиции. Его не только невозможно было увидеть, но публика даже не знала, в каком именно паланкине его несут. Можно было подумать, что владыка перемещается по вражеской стране, а не через толпы собственных подданных‹‹21››.

Правда заключалась в том, что император Чжу Ицзюнь за время своего долгого правления все сильнее отрывался от реальности. Он управлял государством через чиновников и евнухов, был глух к просьбам о помощи с периферии, где людям часто приходилось нелегко, и демонстративно пренебрегал государственными обязанностями. Это тяготение новых венценосцев к отстраненности и недоступности резко отличало их от некоторых великих правителей прошлого, которые регулярно советовались со своими царедворцами. Например, император У (империя Хань) или Тай-цзун (империя Тан) с легкостью общались даже с чиновниками ниже уровня министра. В правление Ваньли практика полноценной коммуникации, имеющая фундаментальное значение для эффективного управления, перестала поддерживаться. В результате к концу его царствования местным чиновникам на окраинах становилось все труднее справляться с нарастающими проблемами.

Бунт против деспотизма

В начале 1600-х гг. власти на местах все чаще стали докладывать о недовольстве, проявлявшемся в «настроениях общества». К тому времени широкое распространение высшего образования, сопровождавшееся в конце периода Мин открытием все новых школ и академий, привело к тому, что численность образованного среднего класса в империи заметно выросла. Грамотные люди полагали, что они должны иметь право голоса, когда обсуждаются вопросы местного управления и взаимоотношений регионов с центром. Недовольство усиливалось и в среде профессиональных ученых, формируя то, что сегодня назвали бы реформаторской повесткой. Появление таковой означало, что цивилизация начинает перерастать рамки порожденного ею ранее политического строя. Главной проблемой оказывалась сама система китайского деспотизма.

Добиваться того, чтобы критика и жалобы доходили до тех, кому они предназначались, было тягостно и опасно. Согласно законодательству империи Мин, любой человек, даже из простонародья, мог обратиться с прошением к императору. На заре империи сам первый император Чжу Юаньчжан подчеркивал, что каналы подачи прошений должны быть всегда открыты: с их помощью выявляются случаи чиновничьих злоупотреблений, а правитель узнает о чувствах и мыслях своих подданных. Этот принцип, на котором Мао Цзэдун позже построил свою знаменитую кампанию «ста цветов» 1957 года[79], составлял фундаментальную частью минской административной системы. И действительно, перспективные ученые могли даже надеяться на то, что, представив на суд мандаринов обстоятельный доклад и тем более целый трактат, они привлекут внимание вышестоящих и, возможно, начнут стремительную карьеру. Самый известный пример этого, как мы уже видели, относится ко временам империи Сун, когда Ван Аньши со всем подобающим уважением подал наверх свой знаменитый «Меморандум из десяти тысяч слов». Для него это был вопрос преданности общенациональному делу. Меморандум сыграл ключевую роль в его возвышении.

Однако в реальности, независимо от выражений, которыми пользовался составитель публичного или частного меморандума, а также невзирая на степень его благонамеренности, шансы достучаться до верхов при империи Мин были невелики. На авторов подобных обращений смотрели как на «угрюмых стариков, нарушающих своими посланиями послеобеденный покой двора». Таких людей считали корыстными, озлобленными и завистливыми. Более того, создателей подобных петиций регулярно подвергали суровым наказаниям.

Так что у активного подданного были все основания полагать, что честный совет может повлечь за собой жесткую и даже жестокую реакцию. То, что служение империи Мин связано с физической опасностью, было хорошо известно: телесные наказания чиновников считались там устоявшейся практикой. Человека могли жестоко избить или вообще забить до смерти прямо при дворе. Иногда подобное практиковалось непосредственно перед троном, в присутствии придворных — как мера публичного унижения и устрашения. Единственного критического замечания, касающегося поведения императора, даже не высказанного напрямую, было достаточно, чтобы чиновника прилюдно выпороли.

Еще в царствование императора Чжу Хоуцзуна (Ши-цзун), правившего под девизом «Цзяцзин» (1522–1566), суровые физические наказания стали способом удержания ученой бюрократии в состоянии раболепства. В 1524 г., после того как планы монарха воздать императорские почести собственным родителям были встречены протестами, 134 сановника были высечены, а шестнадцать казнены. В 1540–50-х гг. до смерти было забито еще больше людей. То были прецеденты, исходя из которых можно было заключить, что ученый или чиновник, осмелившийся советовать императору или, еще пуще, рекомендовавший ему изменить принятую политику, может быть отправлен на «правеж», каторжные работы или даже казнь. Если в текстах нарушалось табу на произнесение императорского имени или если их можно было истолковать как оскорбление в адрес Сына Неба, совершенное с умыслом (или даже без такового), то за это тоже полагалась смерть. Такой подход проживет долго; во времена «культурной революции» 1960-х гг. мы видим то же самое: людей массово наказывали за то, что они нечаянно запачкали статую Мао или уничтожили его изображение в газете.

История империи Мин знает случаи, когда