— Смыть горечь… — хмыкнула под нос матриарх. — Барон Гросс удивительно хорошо понимает стариков.

— На долю моего мужа выпало немало испытаний.

— И его сражение еще не окончено.

Лотта Зильбевер достала из мешочка карамельного зайца и ловко отправила янтарного цвета сладость в рот, после чего протянула кулёк мне.

— Уйми и ты свою горечь, деточка, — проскрипела она.

Не глядя, я запустила пальцы в мешочек и вытащила небольшого карамельного медведя.

— Знаешь, что мне больше всего нравилось в этих бесконечных разъездах? — в пустоту проговорила старая женщина, даже не повернув ко мне головы.

Ответа я так и не дождалась.

Она просто сидела и смотрела невидящим взглядом на сад, и я точно знала, что сейчас пред ее внутренним взором проносятся многочисленные пейзажи, пути и привалы. Проносятся уже несуществующие залы, рассветы и закаты, которые не вернуть. Стоят пред взором лица некогда живых, а ныне умерших, из года в год становящиеся все более блеклыми и блеклыми.

Я прекрасно понимала ее, понимала этот взор и эти воспоминания. Понимала тяжесть, что сейчас сковала доживающую свой век женщину, знала бремя, что давило на старые кости.

Единственное наше отличие было в том, что все те закаты, что я помнила — еще впереди. Лица, что знала — еще не состарились, а некоторые и вовсе еще не видели свет. Залы, которые за век Лотты Зильбевер обветшали и пришли в запустение, в моей нынешней жизни еще и не были построены. Телеги, на которых она ехала и лодки, на которых плыла — прогнили и рассыпались в труху, а мои — еще шумели деревьями в лесах или вовсе были малым семенем.

Девять раз умершая, я была моложе собственных воспоминаний. Я двигалась против течения времени, свершая противоестественный ход навстречу прошлому, которое для всего мира было лишь будущим, вместо того, чтобы как Лотта Зильбевер, смиренно идти к месту своего последнего вдоха.

И за дерзость эту, за то, что нарушала саму суть мироздания, я была обречена проходить этот путь из раза в раз по новой. Вынуждена каждый раз открывать глаза и помнить о вещах, которые еще не существовали. А может, и не будут существовать для меня вовсе.

— Вот многие старики говорят, что ждут смерти, что не боятся её, — проскрипела старуха Зильбевер, совершенно забыв о теме, что она подняла ранее. — Брешут, подлецы. А я столько их слушала. Готовилась…

— Все боятся смерти. Просто кроме конца жизни для стариков она несет нечто большее, — тихо ответила я.

— И что же несет она для стариков? — с усмешкой спросила госпожа Лотта.

— Избавление.

— Плоть слаба, но дух детей Алдира сломить невозможно… Жрецы тоже брешут, еще почище стариков.

— Даже самый глубокий старик может найти в себе отвагу жить, — заметила я. — Если найдет достойную причину.

— Такой мысли я еще не слышала.

— И вряд ли услышите.

— И ты нашла достойную причину? — внезапно спросила старуха.

Сердце пропустило один удар, а потом забилось вдвое чаще.

— Госпожа Зильбевер?..

— Прекрати, деточка, — матриарх затряслась то ли в приступе смеха, то ли в приступе кашля. — Лучше возьми еще этой плавленой фрамийской соли. Она помогает унять старческую горечь. Ты можешь быть сколь угодно молода лицом, но я знаю, что ты старуха. Как я. Мы одинаковы… — протянула женщина.

— Вы говорите какой-то вздор, госпожа Лотта…

Мои пальцы сами вцепились подол платья, да с такой силой, что побелели костяшки. Но разжать эту мертвую хватку я просто не могла, иначе руки бы сами потянулись к горлу старухи.

Одно дело — воображать, что кто-то узнает мою тайну, а совсем другое — столкнуться с этим наяву. И реальность подобного столкновения оказалась намного тяжелее, чем я могла ожидать.

Но в тоже время в голове, словно напуганная птица, металась простая, крайне малодушная, но от этого не менее приятная мысль.

«Какое счастье, что Виктор не знает».

Я буду обманывать своего мужа до скончания времен, если мне придется. Быть уличенной в столь громадной лжи слишком невыносимо, даже если тебя поймала вот такая древняя старуха, как Лотта Зильбевер.

— Ты такая же, как тот подлец, который вспоминается мне время от времени, — продолжила старая женщина. — Такие же глаза, серые, но не настороженные, как твои, а наглые, сверкающие сталью! Ох, как же приятно всегда было в его компании! А как он танцевал! Как танцевал!

Язык госпожи Зильбевер стал путаться, а лицо чуть перекосилось, но женщина только моргнула, после чего поерзала на своем месте, словно пытаясь найти более удобную позу. Я же ее слова не восприняла всерьез, но женщина тем временем продолжила:

— Совсем не постарел за эти годы. Я-то иссохла, к земле меня прижало, а он все такой же, озорной и черноволосый… Наверное, даже и не узнал меня уже, старуху. А как он танцевал! Как танцевал!

Нынешний визит от нашего с Виктором пребывания в Патрино отличался тем, что госпожа Зильбевер была менее сосредоточена. Я уже привыкла к тому, что она время от времени срывалась на рассказы о прошлом, например, о своем супруге или старшем сыне, который высадил этот самый сад.

Отец Фридриха на самом деле был достойным человеком, у госпожи Зильбевер были все причины скорбеть о том, что она пережила своего достойного отпрыска. Но и Фридрих, как я могла заметить, не сильно уступал своему родителю, а может, в чем-то и превосходил его. Ведь не так просто быть лордом такого надела, как Кастфолдор, в столь молодом возрасте, но граф Зильбевер отлично справлялся с этой своей миссией. Настолько хорошо, что добился почти невозможного — мой расчетливый и довольно жесткий в плане финансов супруг решил поделиться с ним тайной своих консервов.

Я была удивлена, насколько хорошо эти двое понимали друг друга. Имея совершенно разное происхождение, статус и политический вес, Фридрих и Виктор будто бы тянулись друг к другу. Шутка ли, барон Гросс уступает рецепт, который бы мог преподнести в подарок королю Эдуарду или кронпринцу Адриану. Мог бы получить если не денежную награду, то уж точно — славу и почет, укрепить свои позиции, заручиться поддержкой дворца.

Как бы Виктор не прибеднялся, как бы не делал вид, что он в душе больше купец, нежели аристократ, благородство его деяний соответствовало таковому у представителей высшей потомственной аристократии. Высшие моральные благодетели,