class="p1">– Вы полагаете, Владимир Иванович, что вся эта эстетика сотворена им?

– Мне трудно судить, но наш Магистр любит красивые финалы. Красивые и трагичные. Театральные!

– Возможно… Иногда мне приходило в голову, что за всеми жизненными репризами стоит какой-то талантливый режиссер.

– Стоит, а как же! Можете не сомневаться.

Макар молча разлил по бокалам новую порцию вина.

– Родион Николаевич, Владимир Иванович, давайте выпьем за то, чтобы такие сны нам больше не снились. Я думал, что это мне приснился кошмар, но ваш сон оказался еще страшнее.

Все трое молча пригубили вино, а после Владимир откинулся на спинку стула.

– Мне отчего-то сильно хочется курить, – произнес он. – Но сигары остались в спальне. Сходить?

Не успел он озвучить собственное желание, как на столе, среди бутылок, материализовалась золотистая коробка с сигарами и элегантная серебряная гильотина.

– О, какие щедрые у нас хозяева. «Панетелас» – это довольно приличный сорт сигар, – оживился Махнев.

Уже через пару минут все трое попыхивали дорогим ароматом.

– Я вот, о чем думаю, Родион Николаевич, – глубокомысленно изрек Владимир, выпуская из ноздрей дым. – Вы сказали, что чуть ли не с радостью и без сожаления расстались с собственным телом.

– Да, это было именно так. По крайней мере, в этом коротком сне у меня не было ровно никаких сожалений об утрате моего физического аппарата. И ведь нельзя сказать, чтобы я был неприятен внешне. Вовсе нет. Когда я был далек от приступов самоедства, то мое отражение в зеркале вовсе не вызывало во мне отвращения. Я бы даже сказал, что, наоборот, бывали минуты, когда я казался самому себе даже довольно симпатичным и импозантным мужчиной. Не стоит сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что в этом сне я не был беден. Отнюдь. И потом я занимал довольно почетную должность. Мне не на что было жаловаться, если бы ни та пустота, которая завладела вдруг моей душой. После утраты Маши и моих надежд, связанных с ней, мне будто всё в том мире стало безразлично. Её измена поразила меня в самое сердце. Перед моим мысленным взором постоянно возникал образ моей нимфы в объятиях Грачева. На той отвратительной и пошлой оттоманке. Чем чаще я прокручивал в голове ту картину и их откровенный разговор, тем больше приходил к выводу о собственной никчемности. Мне стало трудно находить смыслы.

– Да, как-то вы быстро сдались.

– Возможно, это было условием этого сна. Я не знаю. Уже сейчас я стал догадываться о том, что если у человека отсутствует в жизни любовь, то ему трудно находить те самые смыслы, которые побуждают его бороться за собственное выживание. Наверное, я все-таки любил эту девочку, по имени Маша. Любил. А без нее мне вдруг всё стало неинтересным. И моя собственная похоть показалась мне настолько лишенной смысла. Уничижительной мышиной возней. Видимо, я проявил себя как жуткий максималист. С утратой любви, я утратил даже наслаждение от прочих человеческих инстинктов.

– Возможно…

– Подумайте только, что есть похоть и разврат в чистом виде?

– И что?

– Ну, если вы мне скажете, что это просто сатанинский грех, то я вам не поверю. Ибо у любого проявления человеческой похоти, как и в прочих вещах, существует своя МЕРА. Свой размах и свои границы. И всё это обусловлено лишь эманациями человеческого духа.

– Занятно, – согласился Владимир, затягиваясь сигарой. – И что же дальше?

– А дальше я вам скажу о том, что любая человеческая похоть зависит от уровня духовного развития индивида. От его фантазии и творчества, наконец.

– Вот как? – Владимир улыбался. – Творчества, говорите?

– Несомненно. Творчества… А как иначе? И о каком творчестве может идти речь, если у души забирают ее главную энергию – любовь?

– Вы полагаете, что без любви нет и жизни?

– Жизнь есть, конечно. Но, какая? Она бесцветна и пуста. Она словно бы лишается смысла.

– Но ведь каждый второй в мире Яви живёт без любви.

– Я знаю. Я и сам так жил. Но познав её яркость, я не захотел уже жить в её отсутствии. Мне стало скучно.

– А, по-моему, для жизни довольно любви к самому себе, – рассмеялся Владимир. – По крайней мере, раньше я был почти уверен в этом.

В ответ Травин лишь бесстрастно покачал головой.

– Нет, господа, если судьба не дала вам истиной любви, то неплохо было бы заполнить этот провал любовью к детям, родителям, своим приятелям. Да, хоть бы к домашнему коту.

– Где-то я всё это уже слышал, – устало произнес Владимир. – Уж больно всё пресно…

– Да, но что поделать. Путь каждого из нас – это вечный поиск любви.

Все трое помолчали.

– Хочу «вернуться к нашим баранам». Я вот тут подумал и о том, насколько Богу ценны наши тела? Ведь само тело тоже наверняка имеет какую-то цену. И разве рационально вот так вот ими разбрасываться? Мне, например, в прошлом воплощении, при уходе, было очень жаль своей прекрасной формы.

– Всё так, – кивнул Травин. – Но не задумывались ли вы о том, что наше физическое тело – это тоже не больше, чем иллюзия? Насколько я знаком с биологией, то все физические тела состоят из корпускул, молекул или чего-то там еще… Каких-то биологических частиц. В таком случае, чем наше тело отличается от деревянного полена? В плане значимости? Ничем. Их и отличает лишь разность формы. Но, любая форма текуча. Она переходит из одного состояния в другое. Все предметы в мире Яви – суть временны – от бревна, до человеческого тела. Рано или поздно всё это превращается в тлен и пыль.

– Ох, не нравится мне эдакий утилитарный подход к божьему творению.

– Утилитарный? А что бы значила ваша форма без главного божьего творения – человеческой души?

– И то верно…

За окнами раздался стук. Все трое вздрогнули от неожиданности и переглянулись.

– Мы все, вроде, здесь. А кого это к нам несёт?

* * *

Озираясь по сторонам и стараясь отогнать внезапную тревогу, Владимир пошел открывать нежданным гостям. Как только отворилась дверь, он замер в изумлении.

За воротами стояла Лукерья Потапова, собственной персоной. Одета женщина была в яркое розовое платье с белыми рюшами и модную шляпку. Так одевались столичные модницы, а вовсе не крепостные крестьянки. Правда, на небольшом Лушкином декольте был повязан цветастый платок, никак не гармонирующий с тоном всего наряда. Владимир узнал этот платок. Это он подарил ей этот самый платок. Значит, не выкинула. Значит, приберегла, с удовлетворением подумал он.

– Лукерья Ивановна? – Владимир изумленно смотрел на гостью. – Какими судьбами?

– Могу я войти? – краснея, произнесла она.

– Конечно, милости прошу…

Владимир