Перед расставанием я отдал ей сумку, в которой были сложены сладости и прочая снедь. А после я зашел к хозяйке борделя и оплатил ей недельное пребывание Ларисы в моем доме. По любопытствующему взгляду рыжей сводни, я понимал, что ей не терпелось, расспросить меня о том, отчего я не оставил девушку у себя на более долгий срок. Но как только она открыла рот, я посмотрел на нее так свирепо, что она тут же передумала вести со мной откровенные беседы.

На этом мы и расстались…

Когда я вернулся домой, то, не раздеваясь, прошел в свой кабинет и рухнул на кожаный диван. А после я пил коньяк, бурбон и обычную водку. Я пил много, почти не закусывая. А надо мной кружился темный потолок, и лезли в лицо чьи-то мохнатые руки. Утром я вновь проснулся с тошнотой в желудке. Мне надо было отправляться на службу. Но я чувствовал себя настолько паршиво, что не мог двинуться с места. Я отправил Тихона с запиской в училище, в которой написал моему заместителю, чтобы меня не ждали, ибо я болен.

К середине дня я действительно почувствовал себя больным и вызвал к себе доктора. Доктор внимательно осмотрел меня и задал несколько вопросов, касающихся моего пищеварения. А после он выписал мне пару микстур и желудочные капли.

– Что со мной, доктор? – спросил я его.

– У вас, батенька, совершенно расшатаны нервы. И вам нужно меньше пить. Вы не жалели себя, и как результат, заработали катар желудка.

– Да? А что это?

– Это воспаление его поверхности. Вам нужна теперь строгая диета, отсутствие горячительных напитков и полный покой.

– Ну, полного покоя я вам точно не обещаю, – вяло отвечал я. – У меня нервная работа. В моем подчинении пятьсот кадетов и преподавательский состав.

– Я всё понимаю, и, тем не менее, небрежение моими рекомендациями может обернуться для вас открытием прободной язвы. А с этим, знаете ли, не шутят. И вообще я рекомендую вам съездить летом на курорт.

С этими словами он ушел. Без вина мне удалось продержаться чуть больше недели, а после я вновь запил. В тот день за окнами шла сильная метель, а мне было так грустно в моем опустевшем доме. В нем не было слышно даже скрипов половиц. Мне уже вовсе не хотелось каких-либо чувственных наслаждений. Теперь я был настолько далек от плотских томлений, что даже сама мысль о разврате приводила меня в состояние крайнего омерзения. Я казался самому себе настолько гадким, что даже опасался подходить к зеркалу. Я знал, предчувствовал, что если отважусь заглянуть в собственное отражение, то увижу в нем жалкое полуживое существо.

В кадетском училище были зимние вакации, и это позволило мне на вполне законных основаниях не ходить на службу. Целыми днями я проводил в постели. А рядом со мной стояла батарея выпитых бутылок. Каждое утро я испытывал жуткие муки тяжкого похмелья – болела голова и накатывали приступы сильнейшей тошноты. Всех слуг я распустил по домам.

В один из вечеров я всё так же лежал на кровати и прямо из горлышка лакал обжигающий горло ром. Во всей квартире стояла такая оглушительная тишина, что мне казалось, будто в ушах поселился невидимый комар. И это насекомое отвратительно жужжало. И чем сильнее я старался прислушаться к этому звуку, тем более он усиливался. А потом начинала звенеть вся голова. И этот звон доводил меня до совершенного помешательства. Свет канделябров в комнате делался синим. Стены и потолок начинали вибрировать в такт гулким ударам моего несчастного сердца. Мне казалось, что я медленно схожу с ума. Я понимал, что мне надобно срочно взять себя в руки и перестать пить. Но каждое утро я вновь напивался, и вновь в ушах появлялся этот противный комариный писк.

В тот вечер случилось страшное.

Писк на минуту замер, и я отчетливо услышал стук в окно. Нет, это был не совсем стук – это был один удар. Он походил на то, если бы кто-то со двора швырнул в окно крепким снежком. Я подбежал к стеклу и, прислонившись носом, стал рассматривать снежную мглу. В облаке начинающейся метели я успел разглядеть женский силуэт. Напротив окна стояла одинокая женщина, одетая в приталенную черную шубку и белый пуховый платок. Сначала я не узнал ее. Но чем сильнее я вглядывался в ее черты, тем становился тоньше её силуэт. Женщина не стояла на месте – она медленно удалялась от окна. Но, не смотря на это, я четко понял, что предо мной стоит Елена Захаревская. Сквозь метель и толстое стекло она в упор смотрела на меня, а ее рот беззвучно шевелился. Я сразу понял, что Елена не просто смотрит, она смеется. Её тёмные плечи тряслись от приступов смеха.

«Отчего ей так смешно? – думал я. – А это ведь она надо мной смеется».

Я почувствовал, что мне нужно с нею непременно объясниться. Повиниться перед ней. А может и что-то рассказать о себе. Да, нам надо поговорить, думал я. И принялся лихорадочно одеваться. Я быстро натянул брюки, теплые сапоги и пальто. А после схватил шапку и выбежал во двор.

Елены во дворе не оказалось. Я огляделся по сторонам и увидел край ее серой юбки, мелькнувший за углом моего дома. Я поспешил за ней.

– Елена Антоновна! – кричал я вслед, давясь порывами ветра. – Подождите, нам надо поговорить.

Ноги мои скользили, я падал, поднимался и вновь бежал за ней. В ту ночь на улице я не встретил по дороге ни одного человека. Весь город, одетый в густой белый саван, казался тихим и мертвым. Елена почти летела по дороге, не касаясь ногами снежной наледи. А я всё бежал вслед за ней. Пару раз она обернулась и, лукаво погрозив мне тонким пальцем, вновь мерзко расхохоталась.

Да, что же она так смеется, думал я. Неужто я так смешон? Наверное, ей кто-то рассказал о моей неудачной женитьбе и моем позоре. Хотя… я никому не открывал душу о собственных страданиях. Но смех Елены казался мне особенно зловещим и исполненным какого-то тайного смысла. Она определенно всё знает, думал я.

Её силуэт, окутанный снежным облаком, всё летел по ночной улице, а я так же тщетно пытался его догнать. Наконец я увидел знакомый дом. Это был дом, где Елена проживала вместе с родителями. В свете газового фонаря окна дома чернели холодной пустотой – в доме были потушены все