Реальность моей яви криво усмехалась мне прямо в лицо, говоря шепотом:

– Ну что, голубчик, легко ли тебе сейчас? А не поспешил ли ты отказаться от своей прекрасной жены?

– Нет, не поспешил! – отвечал я невидимым собеседникам. – Маша давно уже не та. Она осквернена и она постарела.

– Похоже, ты давно чокнулся на почве молодости, старый идиот, – со смехом отвечали мне. – От собственной глупости лишился такого цветка.

– Прекратите! – вдруг крикнул я на весь дом.

За завтраком я вспомнил о Ларисе, и мой желудок вновь наполнился тошнотой. Как бы мне не забить её до смерти, с унынием думал я.

Ровно в девять она пришла ко мне на очередной урок. Я знал, что сегодня прикажу ей раздеться донага и, поставив коленями на подлокотники широкого кожаного кресла, я совершу с ней акт содомии. И пусть эта пенетрация пройдет, как можно болезненнее для нее. В ее лице я накажу всех непослушных юных нимфеток. Она должна обязательно страдать. Я даже не стану ласкать ее ни перед актом, ни после. Никаких ласк! Я не стану более заботиться о чьём-то удовольствии, и думать о том, получила ли девочка оргазм.

– Ты учила оду? – строго спросил я у Ларисы.

– Да, – тихо ответила она.

– Вставай посередине кабинета и читай.

Она сделала, как я сказал. И без запинки прочла два первых четверостишья. Сбилась она уже на третьем. Я терпеливо подсказал ей забытое слово. В душе я торжествовал. Я предвкушал то, что теперь было неизбежно. Я знал, что мое наказание станет неотвратимо.

Она вновь запнулась, мучительно подбирая слова. Я вновь ей подсказал. Пока она декламировала стихи, я медленно сел и, отодвинув ящик, достал из стола серебряную коробочку с цветочным вазелином.

– Дальше, – спокойно и доброжелательно кивал я, чувствуя, как становится тесно моим чреслам в узких брюках. – Дальше…

И я вновь ей подсказал. Мне в голову даже пришла шальная мысль о том, что Лара могла специально плохо выучить оду, чтобы я её непременно «наказал».

– Дальше… – невозмутимо кивал я, доброжелательно глядя на свою ученицу.

Но дальше она не помнила. Она запнулась на середине довольно сложной оды.

– А дальше ты не учила?

– Учила, – тихо возразила она, а не ее глазах блеснули слезы.

– Так декламируй, если учила.

Я открутил у коробки крышку и вдохнул цветочный запах вазелина.

– Ну? – я вновь подсказал ей пару строк.

А дальше она запнулась и замолчала совсем.

– Я вижу, мадемуазель Сербина, что вы не справились с сегодняшним заданием, а потому, как я и обещал, вас ждёт сегодня наказание. Раздевайтесь донага. А вещи складывайте на этот стул. Аккуратно складывайте.

Она пыталась жалобно протестовать. Но я смерил ее таким взглядом, что ей пришлось подчиниться. Через пару минут она стояла предо мной полностью обнаженная и тихо плакала. Я заставил ее подойти к креслу и встать в ту позу, о которой думал накануне. С трудом она вынуждена была подчиниться. Пока она стояла в столь беспомощной и унизительной позе, я медленно смазал вазелином то место, куда мне предстояло войти.

– Тебе будет немного больно, – объявил я ей. – Но будет во сто крат больнее, если ты проявишь хоть малейшее сопротивление или непослушание. Тогда я применю те виды наказания, о которых ты сильно пожалеешь. И розги будут казаться тебе почти наслаждением, – пугал я бедную Ларочку. Поняла?

Она покорно кивнула. Я быстро обнажился ниже пояса и подошел к дрожащей от страха девице. А далее случилось то, что я не предвидел в своих фантазиях. Как только я обхватил ее узкие бедра и сделал первый выпад, Ларочка вскрикнула так громко, что, казалось, в моем кабинете задрожали стёкла. А после она рухнула в глубокий обморок. Я пытался хлопать ее по щекам и приводить в чувства, но всё было тщетно. В какой-то момент мне даже показалось, что она умерла. И только по мерному и едва заметному шевелению грудной клетки я понимал, что она еще дышит. Возбуждение мое прошло так же быстро, как и началось. Я был в совершенной растерянности. Я оделся сам и натянул на ее непослушное, почти одеревеневшее тело синее камлотовое платье. А после я позвал слуг, и они перенесли девушку в ее комнату. Она так и не приходила в сознание. К обеду я вызвал доктора. Тот осмотрел Ларочку и дал ей подышать парами какой-то соли. Она вздрогнула и очнулась.

– Что с ней, доктор? – спросил я у эскулапа, когда он заканчивал свой визит.

– Я не нахожу ничего страшного, – ответил он. – Но организм девочки сильно истощен. Я не стану прописывать ей никакие микстуры. В качестве лечения ей необходимы прогулки на свежем воздухе и хорошее питание.

Я кивнул и расплатился с доктором. В этот же вечер я приказал прислуге принести Ларочке прямо в постель куриного бульона, булок с маслом, икры и прочих деликатесов. Наутро я распорядился купить ей пирожных, конфет, пастилы и пряников. Я думал, что она от радости набросится на еду. Но Ларочка почти ничего не ела. А я чувствовал себя чудовищем и подлецом.

Когда я зашел в ее комнату и попытался с ней поговорить, она не стала мне отвечать даже на невинные вопросы и отвернулась от меня к стене.

Спустя время мне наскучило заниматься самобичеванием. Я уже не испытывал к этой девице ни симпатии, ни сострадания. Я знал лишь одно – я более не желал продолжать с ней свои чувственные опыты. Я более не желал, заслушивать ее невыученные уроки. Мне вдруг стало всё безразлично. С большим трудом я заставил себя одеться и отвезти Ларочку назад в бордель. По дороге я старался не смотреть в ее лицо и не разговаривать с ней.

– Я, правда, учила, – вдруг тихо обронила она.

– Что? А… Нет, это уже неважно, – ответил я.

– Но, я же учила, – она заплакала.

К счастью, мы были уже возле всем известного желтого дома с белыми колонами. И у меня не было необходимости, продолжать с ней эту душещипательную беседу.

– Ларочка, постарайся обо всём забыть. Я плохой учитель, – прошептал я, не разжимая зубов. – Дело вовсе не в тебе. Дело в том, что я серьёзно болен…

Я сунул ей в руки несколько ассигнаций. Мои горячие пальцы наткнулись на холод ее узких ладошек.

«Бедная девочка. Довольно с меня всех этих сантиментов».

– Спрячь деньги и не отдавай их вашей мамке, – произнес я, стараясь не смотреть в ее заплаканное лицо. – Я с ней итак расплачусь сполна.