свечи. Казалось, что дом спит, убаюканный ночной метелью. Пока я всматривался в холодные стекла, Елена куда-то пропала. Я подошел к ступенькам широкого крыльца и постучал в массивную дубовую дверь. Стучал я довольно долго. Но мне никто не открывал. Я маялся на пустом крыльце, запорошенном снегом, на котором отпечатались лишь мои одинокие следы. Спустя некоторое время я услыхал шорох и чье-то грозное ворчание. Дверь со скрипом отворилась, и на крыльцо вышел взлохмаченный сонный швейцар.

– Вам кого? – недовольно спросил он. – Вы чего ходите по ночам? Приходите с утра, когда приказчик будет на месте.

С этими словами он хотел захлопнуть дверь перед моим носом, но я задержал ее рукой.

– Обожди, голубчик, – проговорил я охрипшим голосом. – Сюда только что зашла женщина.

– Какая еще женщина? – недовольно пробурчал швейцар. – Не было здесь никакой женщины.

– Ну, как же. Ты, верно, голубчик, не помнишь меня. Я бывал здесь часто больше года назад.

Он пристально посмотрел в мое помятое лицо и поморщился.

– Нет, не помню я вас, господин хороший. Шли бы вы домой и проспались. От вас за версту винищем разит. И чего так напиваться.

– Нет, ты погоди, – бормотал я. – Я, конечно, уйду спать. Просплюсь. Я ведь на службу хожу. Я директор.

В ответ он скептически покачал головой. А после вышел на крыльцо и закурил самокрутку.

– Вот же, принесла тебя нелегкая, – произнес он. – Ты какую женщину в этом парадном-то потерял?

– Елену Антоновну Захаревскую, – живо откликнулся я. – Она здесь проживает с родителями. На первом этаже. Антон Петрович, её отец, всеми уважаемый и знаменитый на весь город доктор.

– А ты точно пьян, мил человек, – швейцар качал головой.

– Нешто я тебе вру? Где они? Тут живут? Никуда не переехали?

– Переехали, – тяжко вздохнул привратник и выпустил изо рта клубы сизого дыма.

– Как же так? Я же только что ее видел.

– Кого?

– Елену!

– Призрака ты спьяну видел, а не Елену, – швейцар поспешно перекрестился. – Нет ее здесь. И быть не может.

– Да, отчего же?

– Померла она, – швейцар махнул рукой.

– Когда? – опешил я.

– Еще осенью схоронили.

– Да, что же с ней случилось?

– Говорят, что несчастная любовь ее в петлю загнала. Был, говорят, у нее какой-то жених. Франт бессовестный. Погулял с ней, поматросил, да и бросил. Она может быть бы и оклемалась, да тут всё одно к одному. Отца-то её еще по весне хватил удар. Летом он скончался, а сразу за ним умерла и мать от сердечного приступа. Елена их схоронила. Дом в деревне, говорят, продала и с долгами папашиными расплатилась. Потом каждый день ходила к ним на могилки. Сходит, а после дома сидит. Всё одна, да одна. Раньше-то, бывало, у них полон дом гостей. И студенты толпами ходили и гости разные. Всё женихи к Елене сватались. А тут все куда-то подевались. Будто корова языком слизала.

Вот и сидела Елена Антоновна всеми днями, да вечерами одна-одинёшенька. А тут мы с Николаевичем, истопником нашим, смотрим как-то, что пропала наша Елена. Три дня из дома не выходит. Мы и переполошились. Стучали к ним в квартиру, а там тишина. Позвали плотника. Вскрыли двери, а там Елена в петле висит. Вот такие-то дела.

Сутулый швейцар докурил папироску и встал с крыльца.

– Ну, я пошел. Ты это, добрый человек, сходи в церковку, да помолись за Еленочку нашу и ее родителей. Царство им небесное – хорошие были люди, добрые. А за Леночку ты особо помолись. Её ведь, как самоубийцу, даже не отпевали.

Я почти не слушал его. Я медленно спускался по ступеням, а после вошел в заснеженный двор. Там, среди покрытых инеем кленов, стояла одинокая деревянная скамья. Позади себя я услышал скрип закрывающейся двери – видимо, швейцар пошел всё-таки спать.

И вновь во всей Вселенной я остался один. В свете фонаря четкой линией обозначились мои одинокие следы. Я грузно опустился на скамью. Если вы спросите, что я чувствовал в эти минуты, то словами мне трудно объяснить своё состояние. От боли в груди я даже не ощутил собственного стыда за невинно загубленную душу.

Было ли мне жаль эту несчастную Леночку? Скорее, нет. Как и прежде, она была мне почти безразлична. Я ведь бежал за ней вовсе не из тоски. Нет. Мне просто хотелось с ней поговорить. Излить свою печаль.

Вот так-то.

А оказалось, что бежал я вовсе не за живой Еленой, а за её призраком.

Я сидел и смотрел на зимнее ночное небо. Путь до него казался коротким – только протяни руку. Снегопад соединил всё пространство воедино – землю перемешал с небом. Смял и упростил все пути. Снежинки падали и падали на землю. А я ощущал полное одиночество. Вселенское сиротство.

Я понимал, что сильно устал. Я устал жить в этой реальности. Мне было уже не интересно. В этом мире не осталось ровно ничего, что могло бы задержать меня хоть на день, хоть на миг. Партия окончательно перешла в эндшпиль. Мне хотелось скорейшего освобождения – сбросить оковы этого сна, как самый тяжкий и никчемный груз.

Внезапно я вспомнил о Машеньке Грачевой, и по моим щекам потекли горячие слезы. Лишь ее образ отозвался в сердце тихой радостью и какой-то щемящей грустью. На губах была соль и привкус талого снега. Я глубоко вдохнул, но подавился порывом холодного воздуха и закашлялся. Кашлял я так сильно, что ощутил, как мне на подбородок хлынуло из горла что-то теплое. Это была кровь. Много крови. Видимо, исполнились все опасения моего эскулапа.

Поверьте, господа, я не был настолько болен, чтобы меня нельзя было спасти. И если бы судьба сложилась иначе, то у меня было бы довольно сил и желания полностью излечиться. Бывает и такое, когда душа, не видя никаких перспектив или желания дальнейшей жизни, прекращает находить компромиссы с собственным телом и сбрасывает его, словно нечто ненужное и чужеродное.

Когда я отлетал от собственной формы, мне стало жаль себя. Одинокий, я сидел без шапки с растрепанными седеющими волосами, а вокруг меня простирался белоснежный ковер из девственно чистого снега. А под ногами таял белый пятачок, испещренный застывшей багровой россыпью. Это было даже немного красиво…

А я медленно улетал от земли.

А после я проснулся…

* * *

– Красиво, говоришь? – с грустью отозвался Махнев. – Красные капли на белом снегу? Да, это красиво…

Макар и Родин молчали.

– Наш эстет очень любит это сочетание – красное на белом фоне, – продолжил Владимир. – Когда-то он мне об этом уже говорил.