с самого утра, стекло ледяное, в зале холодно, камень тянет тепло из ног. И Адарис погиб. Его больше нет. После этого любой станет холоднее. Любой будет дышать так, будто внутри пусто. Это не голод. Это утрата. Это обычный мороз, который пробирает до костей.

Я медленно расправляю плечи, хотя тело просит согнуться.

— Ты ждешь, когда я сама скажу, что эриды не могут существовать без людей. — отвечаю я насмешливо. — Хочешь, чтобы я признала это вслух, чтобы потом повторить всем, что мы зависимы от вас. Это то же самое, что оставить вас без дичи и рыбы, а потом смотреть, как вы заворачиваетесь от голода.

— Люди охотятся и выращивают пищу, — возражает он снисходительно. — Мы умеем добывать то, что нужно для жизни. Вы же берете то, что вам дают. В этом разница. Ты сравниваешь несравнимое.

— А ты знаешь, что делают звери, когда их лишают источника пищи? — задаю вопрос, чуть склоняя голову и не сводя с него глаз. — Когда их загоняют, перекрывают тропы, отбирают добычу и смотрят, как они слабеют. Они сначала рычат, — продолжаю я, и голос мой звучит почти ласково, будто я рассказываю сказку на ночь. — Потом начинают выть. А когда голод становится невыносимым, они перестают бояться. Перестают прятаться. Они выходят из леса и идут прямо на охотников. Потому что им уже нечего терять.

Я произношу это, закрывая глаза и сама с трудом представляю, что такое может произойти, слова вылетают легко, а внутри все сопротивляется — неужели я правда говорю о нас, о себе, о том, что мы можем стать такими же дикими, как звери в клетке, которые в конце концов перегрызут решетку и бросятся на тех, кто их запер. Представляю узкие улицы Веларрона, лица, которые когда-то смотрели на нас с доверием, детей в масках в день Серебряной тени, и не могу совместить это с тем, что мы будем подкрадываться к ним, как хищники. Не представляю, как можно выбирать человека, следить за ним, ждать удобный момент и забирать у него тепло не потому, что это часть службы, а потому что иначе умрешь сам. Если мы перейдем эту черту, если начнем охотиться, то кем станем? Теми, кем они нас уже считают. Почему-то именно сейчас всплывают мысли о Мареке. Я не могу представить, что подхожу к нему и думаю о нем как о пище. Даже если разум понимает, что без этого я не выживу, внутри все равно что-то упирается.

Я открываю глаза в тот момент, когда Дариан отступает от меня и медленно проходит к окну, становясь рядом, но уже не напротив. Он смотрит вниз, на площадь, где стража все еще собирает тела.

— Я всегда любил смотреть представления, — задумчиво произносит он, проводя пальцами по камню подоконника, будто это сцена, на которую он уже вышел. — Турниры, казни, присяги. Но самое интересное начинается не на помосте. Настоящее зрелище — это то, что происходит потом. Когда меняется порядок. Когда публика разошлась, когда актеры думают, что занавес опущен, а на самом деле только начинается главная часть. И то, что ждет нас впереди, будет куда интереснее сегодняшней казни. Что думаешь, мама? — он слегка поворачивает голову к Лиоре, но глаза его остаются холодными и внимательными.

Я слышу это и понимаю, что он говорит об эридах. Дариан уже рисует в голове картину, которую я только что описала, где эриды выходят и начинают охоту на людей. И эта картина его не пугает.

Наоборот.

Он смотрит вниз так, будто ждет именно этого. Будто все, что происходило до этого было только подготовкой к чему-то большему. Его пальцы спокойно скользят по холодному камню подоконника, и в глазах появляется едва заметный блеск интереса. Дариан сейчас похож на человека, который устал от ровной, предсказуемой жизни, от спокойных дней и заранее написанных речей, и теперь ему нужно зрелище. Нужен размах. Нужна буря, чтобы почувствовать, что он действительно правит, что от его слов меняется мир.

— Если они осмелятся, — произносит Лиора, переводя взгляд на меня и задерживая его на моих связанных руках, — тогда они сами покажут свое истинное лицо. Люди увидят, кто стоял у них за спинами все эти годы, — ее губы сжимаются тонкой линией, и в глазах появляется холодное удовлетворение.

Я смотрю на нее и вдруг понимаю, что сейчас все наоборот. Не мы показываем лицо. Люди показывают свое. Они уже показали. На площади. Когда тянулись к моему платью. Когда кричали о слезах. Когда просили чуда, а через миг готовы были рвать. Они не ждали, пока их лишат пищи. Им хватило слуха о чуде, чтобы забыть про разум.

Снег внизу все еще кружится, площадь почти пуста, только стража все еще убирает тела, как будто выносят мусор после праздника. Вот оно, истинное лицо. Не клыки и не когти. Руки, которые хлопают в ладони, а через минуту требуют казни.

— Интересно, Элария, — произносит Дариан, не отрывая взгляда от площади, — успеешь ли ты насладиться этим зрелищем вместе со мной, или замерзнешь прежде, чем все начнется, — он поворачивает голову и смотрит прямо на меня, чуть склоняя ее, будто задает простой, почти дружеский вопрос.

— Я пережила ваш Золотой век, — отвечаю я, чувствуя, как губы едва шевелятся, — переживу и твое представление.

Он улыбается краем губ, будто услышал именно то, что хотел.

— Посмотрим, Элария Дарр. Посмотрим.

Глава 28

За гранью милости

Я просыпаюсь от рывков. Кто-то трясет меня за плечи так настойчиво и нервно, будто боится остановиться. Глаза открываются с трудом, веки тяжелые, зрение плывет, камень подо мной холодный и жесткий. Пытаюсь вдохнуть глубже, но грудь будто сжата, тело не слушается, словно я слишком долго лежала без движения.

— Элария, — звучит рядом глухой, сдавленный голос. — Элария, ты меня слышишь?

Я узнаю Эзара не сразу, только по рукам, которые держат меня. Он пытается растереть плечи, спину, но от этого становится только хуже. Каждое движение отзывается болью, будто кожу царапают изнутри. Я дергаюсь, пытаясь отстраниться.

— Не так, — выдыхаю я слабым и хриплым голосом. — Больно.

Эзар наконец останавливается, и в этот момент в его взгляде я замечаю редкое для него чувство тревоги. Я опускаю взгляд, будто только сейчас начинаю понимать, что происходит. Мои руки лежат на