это. Пожалуйста. Я сделаю все, что ты захочешь. Все. Только не дай им… не дай им его убить.

Он молчит мгновение.

— Ты сама сказала это, Элария, — произносит он прямо мне в затылок. — И ты сделаешь то, что я скажу. В свое время.

Я быстро киваю, не раздумывая. Только смотрю на Эзара, который стоит на коленях, весь в крови.

Дариан выпрямляется в седле. Поднимает руку и толпа мгновенно затихает.

— Народ Веларрона! — его голос снова разносится над площадью. — Да, этот эрид причастен к моей смерти. Он поднял руку на меня. На ваш трон. На ваш порядок.

Толпа снова начинает гудеть, но он поднимает руку выше, и гул окончательно стихает.

— Но я милосердный король, — продолжает он, и в голосе появляется что-то торжественное. — Я вернулся к вам не для мести. Я вернулся для справедливости. И потому я дарую ему жизнь.

Он делает паузу.

— Потому что рядом со мной стоит она, — Дариан кладет руку мне на плечо, поворачивая меня чуть в сторону, чтобы все видели мое лицо. — Элария Дарр. Та, кто вернула вашего короля из мертвых. Благодаря ей я стою перед вами живой. Благодаря ей чудо свершилось. И ради нее я проявлю милость. Этот эрид останется жив. Но он будет служить напоминанием, что измена не прощается, но милость короля безгранична.

Толпа взрывается криками. Кто-то кричит «Слава королю!». А я сижу здесь, в седле, наконец понимаю, что он сделал со мной. Дариан только сделал из меня героиню своего безумного спектакля, чтобы толпа поверила не только в его воскрешение, но и в то, что я — ключ к этому. Он сумасшедший, он использует меня, чтобы его ложь казалась правдоподобной, чтобы люди видели во мне соавтора его чуда, и от этой мысли внутри все сжимается, как будто холод уже добрался до сердца.

— А теперь, Элария, — Дариан вновь наклоняется ко мне. — Скажи, этим людям, что ты сделала, чтобы твой король ожил. Скажи всем людям, как ты воскресила меня, и скажи убедительно, иначе твой брат умрет прямо сейчас, на твоих глазах, и ты будешь смотреть, как его кровь смешается со снегом.

Толпа смотрит на меня, ждет, лица их полны ожидания, а внутри меня все кипит от хаоса мыслей. Как сказать это? Что придумать? В этот момент вспоминаю Адариса в гробу, его бледное лицо, неподвижные губы, и боль снова рвет меня изнутри, такая острая, что дыхание перехватывает. Тогда, в склепе, я заплакала над ним, слезы капали на его кожу, одна упала прямо на губы, и в тот миг мне показалось, что если бы это была сказка, он мог бы проснуться, открыть глаза, встать и обнять меня. Это могло бы стать той самой красивой легендой, о которой так грезит Дариан — о любви, которая побеждает смерть, о слезах, что оживили любимого. Но как это обернется для других эридов? Если я скажу, что оживила его слезами, что моя любовь вернула короля, люди будут требовать чудес. Это не спасет нас, это сделает нас мишенями, вечными заложниками чужой веры. Я сопротивляюсь, мозг лихорадочно ищет другие слова, что-то, что не сломает все окончательно, но Эзар там, на коленях, в крови, и если я промолчу, Дариан даст знак, и все кончится.

— Говори, Элария, — шипит Дариан, другая его рука сдавливает мою руку под плащом так сильно, что вот-вот переломается. — Толпа ждет. Твой брат ждет. Не заставляй меня отдавать приказ.

Я открываю рот, но слова застревают. Горло сжимается, будто кто-то затянул петлю. Я смотрю на Эзара — он едва держится, кровь капает на снег. Я не могу. Не могу сказать им, что я воскресила короля. Не могу сделать так, чтобы эриды стали для людей вечными чудотворцами, которых будут бояться и ненавидеть одновременно.

— Я… — голос срывается, выходит тонким, почти детским. — Я не знаю… не знаю, что сказать…

Толпа начинает перешептываться. Кто-то хмурится. Кто-то тянет шею, чтобы лучше разглядеть мое лицо.

— Не разочаровывай меня, Элария, — шипит Дариан, и в голосе уже нет мягкости. — Я даю тебе шанс спасти брата. Ты хотела быть значимой. Вот твой момент. Сделай это красиво. Сделай это убедительно, — его рука ложится на мое плечо, удерживая меня лицом к площади.

Я закрываю глаза. Все уже кончено, Элария, и чтобы ты ни сказала сейчас — это уже ничего не изменит. Эриды для людей уже враги и Дариан не позволит нам существовать в их мире как прежде. Единственное, что я еще могу сделать, так это спасти брата. А дальше мы придумаем как выбраться из этого вместе.

Я открываю глаза. Смотрю на толпу. На их лица, полные надежды и страха. На Эзара, который едва держится на коленях.

И говорю тихо. Но так, чтобы услышали все.

— Я… я вернула его слезами, — говорю я, и внутри все корчится от этой лжи. — Мои слезы упали на его губы, и… и он ожил.

Я произношу это и надеюсь, безумно надеюсь, что они не поверят. Это ведь глупо, да? Слеза оживила человека. Обычная соленая вода из глаз. Это же сказка для детей, это же бред, это же невозможно. Они должны рассмеяться. Должны отвернуться. Должны увидеть, как нелепо звучит эта ложь, и перестать верить хоть во что-то из того, что им подсунули сегодня.

Толпа замирает на миг, а потом взрывается криками:

— Она воскресила его слезами!

— Чудо!

— Элария! Элария Дарр!

Они верят. Конечно, верят. Они уже поверили в воскрешение Дариана. Поверили в то, что он вернулся из мертвых. А моя слеза — это всего лишь красивая деталь. Еще одна ниточка в той же сказке.

— Ты сделала это идеально, — удовлетворенно произносит Дариан, словно он только что выиграл партию в сложную игру. — Даже я не мог придумать лучше, твои слова идеально вписались, слеза эриды — это поэтично, трогательно, и теперь каждый в толпе будет шептать об этом, мечтать о твоем чуде. Понимаешь, что это значит? Ради спасения одного эрида ты согласилась сама предать свой народ, сделать так, что каждый человек в Веларроне теперь будет жаждать этого чуда, искать слезы эридов, как лекарство от всех бед. Знаешь, что самое интересное? Я не стану их останавливать, пусть охотятся, пусть верят, пусть это станет новой правдой — твоей правдой,