Утро принесло неприятный сюрприз - исчезло единственное транспортное средство. Привязывать было нечем, и гнедой, воспользовавшись свободой, убрёл в неизвестном направлении. Если ему повезёт, то через год-полтора в степных табунах начнут появляться высокие тонконогие жеребята. Если же нет, что ж, волкам тоже надо чем-то питаться.

....

Что происходило после того, как меня вытащили из подвала, я запомнила крайне смутно и фрагментировано. Долгая скачка. Несколько кадров, и всё на лошади. Различие только в освещении и положении солнца. Де Граф, плохо различимый в расплывающемся и почти не фокусируемом зрении, что-то говорит. Смысл доходит не сразу. Глупый, он что, думает, что откажусь от лечения?

Неожиданно всё тело пронзила нестерпимая боль. Начинаясь между лопаток, где палач что-то вырезал скальпелем, она растеклась по каждой клеточке тела, будто раскалённой иглой затрагивая каждый нерв. Мышцы свело. Даже не сорви я голос раньше, кричать не смогла бы. Боль продолжалась каких-то секунд десять, но они показались едва ли не часом. Зато после, наконец, пришло облегчение.

В следующих кадрах меня уже несут. На руках, через плечо, на спине, поддерживая под коленями.

Сильно мучила жажда. Во рту пересохло, спина горела, в глаза будто песка насыпали. Когда снова пришла в себя, то сидела на земле. В нескольких шагах де Граф о чём-то разговаривал с человеком на похожем на верблюда животном. Только пониже, покороче шея и горбы поменьше. Второй человек на таком же верблюде, стоял чуть поодаль. Выражение его лица показывало крайнее недовольство. Слова разговора, по интонации больше похожего на спор с торгом, я не разбирала. И сомневаюсь, что поняла бы, в моём состоянии могла только сидеть и бездумно пялиться.

Второму кочевнику, а, судя по одежде, это были именно они, то ли надоело, то ли не понравилось, куда зашёл разговор, но он подъехал поближе и что-то резко сказал. За это незамедлительно получил плёткой по лицу от старшего товарища. После гневного окрика он снова отъехал в сторону.

Ещё через несколько фраз кочевник бросил кривой нож к ногам де Графа. Мужчина медленно, нехотя, встал на колени, подобрал нож и отрезал волосы почти под корень. Склонившись, он, не поднимая головы, протянул отрезанный хвост и нож кочевнику. Тот с ухмылкой, не слезая с верблюда, свесившись с седла, забрал подношения. Не торопясь вернул нож на место, привязал хвост к поясу и небрежно бросил кожаный мешок на землю перед всё ещё стоящим на коленях де Графу. Затем кочевник что-то крикнул своему спутнику и, хлестнув верблюда, ускакал прочь. Второй кочевник ничего не ответил и остался на месте.

Де Граф некоторое время как-то потерянно и обречённо стоял на коленях, опустив голову и сжимая кулаки. Затем поднял мешок, оказавшийся бурдюком с прохладной, но вонючей от кожаного сосуда водой, и подошёл ко мне.

Следующий момент - я уже лежу в странной хижине, небрежно сложенной из кривых веток, обмазанных глиной. Ветер свободно проходил через огромные щели в стенах. Низкая крыша тоже сложена из веток, но слой соломы должен защищать от дождя. Пахло овчиной и животными выделениями. Позже рассмотрела, что это был огороженный угол в загоне для скота.

Мыслей не было. Желаний тоже. Овладела сильная апатия, что даже не реагировала на окружение. Повернули на бок? И пусть. Влили в рот воду? Так и быть, проглочу. Открыть глаза? Зачем, мне и так хорошо.

Вечером, не знаю, на первый день или на пятый, в тело влилась волна энергии. Будто ливень после долгой засухи, она почти сразу же впиталась, но оставила после себя желание жить, смыв апатию.

С того момента началась увлекательная и разнообразная жизнь овоща. Целыми днями я лежала на подстилке в загоне, иногда переворачиваясь на другой бок или живот. Единственное отличие от овоща - себя я не удобряла, почти сама добираясь до уборной, представленной овражком неподалёку от загона. Сил едва хватало пару раз в день дойти и вернуться, поддерживаемой де Графом. Хоть в этом не совсем стала обузой. И без того ему пришлось со мной возиться, кормить, поить, лечить. Завтрак состоял из куска пресной лепёшки и воды. Ужин из нескольких ложек каши или иногда просто размоченной крупы и всё той же лепёшки. Вечером лорд-защитник пытался подлечивать меня, но кандалы сводили на нет его усилия, пропуская к ранам лишь жалкие крохи.

Каждое утро де Граф уходил и возвращался только к ужину. Он заметно похудел, осунулся. Когда-то ухоженные руки покрылись грубыми мозолями и обзавелись чёрной каймой под обломанными ногтями. Несмотря на то, что он каждый вечер мылся в холодной речке, на которой расположилось стойбище кочевников, грязь только накапливалась.

По ночам он плотно прижимал меня к себе, закрывая от ветра и согревая теплом своего тела. И всё молча. Мы и раньше разговаривали в основном только по деловым вопросам, а сейчас совсем не общались. Де Граф молчал, не знаю, почему, а я от того, что не могла говорить. Сорванный голос почти пропал, едва получался только тихий неразборчивый шёпот.

К тому же, несмотря на все усилия, ясность ума не вернулась. Мыслить получалось лишь простыми, односложными категориями, и то, с задержкой на понимание. Например, вложит мне в руки лепёшку, я на неё буду смотреть некоторое время, потом пойму "о, еда" и начну есть.

В голове, предоставленной самой себе, завёлся мерзкий голос, твердящий, что вся забота исключительно из-за клятвы долга перед императором. Без ней столь щепетильный в вопросах чести и приличий человек, не стал бы делать и пятой части. И, вообще, я им всем как кость в горле и лишнее звено в управлении страной.

Так прошёл, наверно, месяц. Может, полтора. Когда дни похожи один на другой, и ничем не отличаются, сложно вести учёт времени.

В тот день де Граф, как обычно делал раз в три-четыре дня, с утра отнёс меня к речке. Раны на спине никак не заживали и чем-то сочились, и он куском ткани, когда-то бывшим рукавом рубахи, смывал всю накопившуюся гадость. Именно в такие дни я и узнала, что находимся в стойбище кочевников. С десяток юрт на неискушённый взгляд не отличались от монгольских, казахских, алтайских и прочих, что я видела дома на фотографиях и в передачах про путешественников. Разве что костёр перед ближайшей к речке выбивался из моего представления о классическом стойбище. Мне казалось, что огонь разводили всегда внутри юрт.

Обычно там же, на границе с загоном, собирались чумазые дети с галдежом наблюдавшие мытьё. Не