Предыстория появления этих признаний неясна. Никаких видимых бонусов подобное заявление Огасту Беккеру не сулило, напротив, в его положении такого рода россказни грозили ему лишь переквалификацией состава преступления с «убийства 2-й степени» на «убийство 1-й». И соответственное отягощение наказание, которое с весьма немалой вероятностью могло обернуться виселицей. Автор не в силах объяснить смертельно опасную болтливость Беккера. Единственное правдоподобное допущение, способное разумно объяснить появление новой версии признательных показаний, связано с продолжительной пыткой обвиняемого.

Психоэмоциональное и физическое давление на подследственного, которое мы просторечно называем пыткой, являлось для американских реалий, скорее, нормой, нежели исключением. Спектр воздействия, допускаемого в отношении арестанта или тюремного сидельца, был весьма широк — от лишения сна и пищи до продолжительного обездвиживания, причём обездвиживание могло быть очень разным — от удержания в кровати в смирительной рубашке до многочасового приковывания к стене в неестественных позах со скованными руками и ногами. Особой мерой воздействия являлись «водные процедуры», если можно так выразиться — помещение в ванную с холодной водой, обливание из пожарного шланга водой под сильным давлением и тому подобное. Меры воздействия делились на уровни по степени жестокости и считались законными методами побуждения подозреваемого или обвиняемого к сотрудничеству со следствием. Из этого не делалось тайны, и полицейские чины, рассказывая газетчикам о ходе расследования, не стеснялись признаваться в том, что подозреваемый подвергся допросу, скажем, «3-й степени строгости». Или 4-й… или 2-й… Понятно, что на фоне подобных проделок фокусы вроде недопуска к арестованному адвоката представляются совершеннейшей чепухой.

Автор прекрасно понимает, что часть наивных читателей из «поколения ЕГЭ» в этом месте заподозрит меня в клевете на «демократические правовые процедуры» Соединённых Штатов. Кто-то из особо одарённых детишек даже скажет, будто «Ракитин проецирует на США пыточный опыт сталинского ГУЛАГа», но это не так, исторических примеров принуждения подозреваемых и обвиняемых к даче нужных правоохранительным органам показаний очень много. Некоторые такие случаи упоминаются и в моих работах, например, в очерке «1911 год. Убийство на карандашной фабрике»[12] или в очерке «1946 год. Так кто же убил Сюзан Дегнан?»[13]. Последний повествует о событиях уже после Второй Мировой войны, но и в нём можно видеть ситуацию, когда детективы заковали задержанного в наручники на много часов, в результате чего тот надолго утратил способность управлять кистями рук. И никто из полицейских за этот фокус не ответил и даже не извинился перед задержанным, чья невиновность довольно быстро была доказана.

Возвращаясь же к Огасту Беккеру, хочется подчеркнуть, что в конце XIX столетия пытка не являлась для американской полиции неким табу — вовсе нет! — американское правоприменение исходило из того, что арестованного можно и нужно было принуждать к признанию вины. И по этой причине предположение о некоем физическом воздействии на Огаста Беккера представляется вполне правдоподобным. И хотя обвиняемый поддался давлению — что легко объяснимо и не подлежит осуждению — тем не менее он оставил небольшую лазейку для последующего отказа от признания.

Дело заключалось в том, что несгоревшие фрагменты костей, якобы извлечённые Беккером из печи и выброшенные на пустыре, так и не были найдены. В последней декаде марта Огаста привозили на пустырь и требовали указать точное место выбрасывания содержимого печи — тот ходил по чавкающей под ногами грязи, разводил руками и клялся, что «сделал это где-то здесь». Полицейские ходили следом за ним, ковыряли лопатами грязь, да так ничего и не отыскали.

То есть обвиняемый уступил стороне обвинения, но улик против себя не предоставил. Поскольку был совсем не дурак.

В конце месяца — речь идёт о марте 1899 года — оба антигероя настоящего очерка — Майкл Роллинджер и Огаст Беккер — предстали перед Большим жюри округа Кук. В англо-американской правовой системе инстанция эта выполняет роль сугубо техническую и преследует цель дать невиновному человеку последний шанс избежать долгого по времени, сложного по организации и затратного в финансовом отношении судебного процесса. Большое жюри как бы ревизует работу стороны обвинения по сбору и анализу уличающего обвиняемого материала, анализирует судебные перспективы дальнейшей работы по рассматриваемому делу. Если Большое жюри приходит к выводу о недостаточности собранных окружной прокуратурой данных, то уголовное расследование может быть закрыто, а обвиняемый — освобождён из-под стражи, причём без угрозы повторного его привлечения к ответственности на основании тех же самых улик.

Понятно, что подобный исход для случаев Роллинджера и Беккера представлялся совершенно невозможным. Обвинительная база [так называемое «тело доказательств»] в отношении первого выглядела очень убедительно, а второй вообще сознался в убийстве, причём сделал это дважды. Какое тут может быть освобождение? Обоим дорога была одна — только в суд.

Пожалуй, единственный интересный момент, связанный с заседаниями Большого жюри округа Кук и заслуживающий сейчас упоминания, касается того, что 28 марта на заседание по рассмотрению «дела Беккера» явился судья окружного уголовного суда Штейн (Stein). Именно этому человеку предстояло в скором времени судить Беккера, и мудрый «законник» решил своими глазами посмотреть на того, кто рассказал уже две очень разные истории об одном и том же убийстве. Судья, по-видимому, предполагал, что в ходе процесса Беккер подарит миру третью версию того, что он делал либо не делал со своей женой. Появление Штейна на заседании Большого жюри являлось для того времени событием необычным, юридические правила тогда предполагали, что судья должен увидеть обвиняемого в первый раз лишь в начале суда — считалось, что таким образом судья сохраняет объективность восприятия подсудимого.

Газетчики, увидев хорошо знакомого им судью среди посетителей, разумеется, предположили, что именно Штейн будет вести дело Беккера — и в этом не ошиблись.

В тот день Огасту были заданы вопросы о его признании, сделанном инспектору Николасу Ханту 15 марта — имелся в виду рассказ о расчленении тела Терезы, его варке на плите и дальнейшем сожжении. Хотя Беккер мог отказаться от дачи показаний или вообще дезавуировать сказанное в полиции, он этого не сделал и довольно бойко и даже многословно повторил признание. Журналисты, присутствовавшие при этом, сошлись во мнении о достоверности рассказа и отсутствии какого-либо принуждения рассказчика. Уж больно легко и свободно тот оперировал различными деталями — заученный текст так не звучит.

Разумеется, этот монолог прослушал от начала до конца и судья Штейн.

При рассмотрении материалов расследований обоих преступлений — речь идёт о «деле Роллинджера» и «деле Беккера» — Большое жюри констатировало достаточность «тела доказательств» для передачи обоих обвиняемых окружному суду с участием присяжных заседателей. То есть никаких казуистических фокусов не последовало, и обоим мясникам оставалось ждать, когда подойдёт их очередь ответить на выдвинутые обвинения в суде. Поскольку Роллинджер был взят под стражу раньше и расследование, связанное