В битком набитом людьми зале сарая-кино вышел на эстраду худощавый человек с ясными глазами, сидящими глубоко под высоким лбом, с острыми, лихо подкрученными усами. На нем была светло-зеленая, перехваченная ремнями куртка военного покроя, которую тогда называли френчем, черная мохнатая папаха на голове, на боку — неизменная шашка.

Чапай!

Он посмотрел прищуренным взглядом в притихший зал, снял папаху и положил на стол.

— Товарищи! — сказал он уверенно и как будто негромко, но слышали его хорошо в самых дальних рядах. — Товарищи! На Колчака воевать идем. Много мы побили с вами белых в степи — не привыкать к победам. И адмирал Колчак от нас не уйдет.

Говорил он просто. Лицо его становилось то сердитым, то освещалось хитроватой улыбкой. И люди в зале тоже и сердились, и улыбались вместе с ним. Они ловили каждое слово, бурей восторженных криков отвечали на его речь.

— Колчак от нас не уйдет! — звучало еще у всех в ушах, когда кончился митинг и на эстраду взобрался гармонист. Широко растягивая мехи, он начал играть «Камаринскую». И снова появился на дощатом помосте человек в зеленом френче, перехваченном тугими ремнями.

Чапаев, будто он вовсе не начальник знаменитой дивизии, гроза белых генералов, а бравый молодой боец, лихо кинулся в пляс. Он самозабвенно, с присвистом и притопом, откалывал замысловатые коленца. Пот крупными каплями катился по его покрасневшему, разгоряченному лицу.

— Видал, видал? — возбужденно спрашивал старый солдат Прохор Семенов коротко стриженного рыжего бойца из нового пополнения. — Вот он Чапай каков!

Минуту Чапаев плясал один, потом стали проталкиваться на эстраду из зала новые и новые плясуны. Топот, дружные хлопки сотен рук, молодецкий присвист наполнили зал и заглушили гармонь. Казалось, что весь полк пустился в перепляс за Чапаем.

Никто и не заметил, как ушел с деревянного помоста начдив. А он стоял в стороне и глядел на разгулявшихся бойцов. Кто-то хотел подать команду на построение. Чапаев сердито остановил его:

— Погоди, пусть натешатся вволю. Теперь нам не скоро гулять.

На Уфу! Рис. Ю. Непринцева

Полтора месяца миновало с тех пор, как Чапаев весело плясал с бойцами в маленьком заволжском городке. Почти все это время дивизия не выходила из боев.

— На Колчака воевать идем! — сказал Чапаев на митинге в зале кинематографа, похожего на сарай. Теперь эта война была в самом разгаре.

Несколько недель перед тем колчаковские армии наступали на огромном фронте. Американские, английские, французские капиталисты богато снабдили их танками, пушками, пулеметами, прислали дивизии своих войск. Высокомерные генералы, одетые в незнакомую иностранную форму, торопили колчаковские штабы — на Москву!

«Уфа — Москва», — так и было написано на вагонах, в которых ехал со своей свитой самозванный «верховный правитель России».

вспоминает это время народная песня о Чапаеве.

Колчак рвался к Москве; черная туча сгущалась, но партия подняла народ на отпор врагу. Снова десятки тысяч коммунистов, рабочих из Питера, Москвы, Иваново-Вознесенска взяли оружие и пошли сражаться.

В Заволжской степи вокруг пыльного города Бузулука верный ленинский соратник Михаил Васильевич Фрунзе собрал боевой кулак, чтобы ударить по Колчаку, вбить железный клин в его армии и расколоть их. Дивизия Чапаева, прославленная 25-я Самарская дивизия, была острием этого клина.

28 апреля 1919 года чапаевские полки вонзились в колчаковский фронт. Еще накануне белогвардейские генералы заключали пари, спорили, как скоро покончат с советской властью, заказывали портным новые парадные мундиры, в которых собирались въехать в Москву. Теперь весь их фронт содрогнулся от удара Красной Армии рабочих и крестьян. Белые остановились, затоптались на месте и покатились назад. За полтора месяца они были отброшены на 350 километров.

Утром тихого июньского дня передовой отряд чапаевской дивизии вышел к реке. Бойцы остановились у светлой быстрой воды. На противоположном берегу кудрявились веселые зеленые рощи.

— Вот она какая, Белая река, — сказал Прохор Семенов. — Можно в ней и умыться.

Но умываться не пришлось.

— Гляди-кось, пароходы плывут! — закричал Прохору Никита Захаров, длинный рыжий парень из пополнения, пришедшего в чапаевскую дивизию в тихом степном городке. Теперь Никита уже не выглядел новобранцем. Он стал бывалым воином. Большая школа — полтора месяца боев.

Прохор поднял глаза. Из-за поворота реки, дымя, выворачивали два пароходика. Они шли совсем близко от берега. Можно было хорошо разглядеть пассажиров, сидевших на палубе. Многие были в военных костюмах, на плечах золотом блестели погоны.

— Да беляки же это! — удивленно ахнул Никита.

— Стой! — закричал Прохор во всю силу легких и вскинул винтовку.

— Стой! — вторили ему бойцы.

— Зачем вставать-то? — в недоумении откликнулись с ближнего парохода. Там и не подозревали, что красные могут быть уже в этих местах.

— Стой, стрелять будем! — властно повторили с берега.

Тогда на пароходах сообразили, в чем дело. Капитаны попробовали уйти, прибавили ход. Белые офицеры стреляли по берегу из револьверов.

— Дай-ка очередь! — скомандовал Прохор Семенов. Он был уже не рядовым, а командиром взвода.

Никита Захаров стал бить из своего «максима» по пароходам, и они повернули прямо на берег. Еще несколько выстрелов прозвучало над водой. Белые офицеры стреляли в себя, прыгали в реку.

— Заядлые! — сказал Никита.

— Много крови мужицкой у них на руках. Боятся ответа, — сурово ответил Прохор.

А пароходы уже выбросились на песчаный берег, и красноармейцы карабкались на них. Вскоре о захвате этих судов доложили Чапаеву. Чапаев немедленно сообщил Фрунзе.

Красным предстояло переправиться через реку. За Белой лежала Уфа — большой город, на который красные части с самого начала наступления нацеливали свой удар. Захват пароходиков был крупной удачей. Он облегчал переправу через реку.

Дивизия Чапаева вышла к реке на большом фронте. Одна из бригад стояла против самой Уфы. Между ней и городом тянулся длинный железнодорожный мост, но переправляться решили не здесь, а километров на 25 ниже. Фрунзе