свою «армию» оставил за деревьями, а сам с четырьмя другими стариками вышел на дорогу перед самым обозом, ружье поднял.

— Сдавайся, — кричит, — кидай оружию!

Белые солдаты схватились за винтовки, а дед Аким предупреждает:

— Глядите, чтоб тихо, без баловства. Сдадитесь, — винтовочки заберем и домой отпустим, а станете баловать, так всех перебьем. У нас сила большая.

Колчаковцы сдаются

А сила акимовская — женщины и ребятишки — стоят в лесу и хворост ломают, кто руками, кто ногами. Треск такой поднялся, точно и правда там видимо-невидимо бойцов идет.

Белый офицер все-таки скомандовал стрелять и сам выхватил пистолет, но тут какой-то солдат с телеги прямо на его лошадь прыгнул и стал офицеру крутить руки. Солдаты-обозники были тоже из сибирских крестьян, в колчаковскую армию их забрали насильно. Многие сами думали о том, как бы уйти к партизанам.

Винтовки солдаты побросали на землю. Но дед Аким прикрикнул на них:

— Чего оружию раскидываете! Оружию беречь надо, кладите на первые подводы.

Солдаты послушно выполнили приказ. Офицеру связали руки. Тут из лесу вышла акимовская «армия» — женщины и ребята. Солдаты, как увидели, кто их в плен взял, стали хохотать:

— Завоевали нас бабы.

— Отставить смешки! — распорядился дед Аким. — Становись, пленные, в шеренги. Рассчитайся!

Белые рассчитались. Сто тридцать человек взяли в плен березовские женщины и старики — сто двадцать семь солдат и трех офицеров.

Солдат отвели в деревню, накормили, по краюхе хлеба дали.

— Теперь идите по домам, но только чтобы ни один к Колчаку не возвращался.

А офицеров отправили в партизанский штаб. Туда же повезли и трофеи — сто двадцать семь винтовок, три пистолета, обоз с сапогами, гимнастерками да денежный ящик.

Хороший подарок получили красные от женщин, стариков и ребят из Березовки — далекого таежного села.

─────

Ремонт «Черноморца». Рис. С. Спицына

В 10 часов вечера у ворот Обуховского завода раздались резкие, требовательные гудки паровоза.

— «Черноморец» пришел, — разнеслась по цехам весть.

Это было в 1919 году в разгар боев за Петроград. Очень мало людей оставалось на производстве. Бо́льшая часть ушла на фронт. Из всей партийной ячейки только два коммуниста были в тот день на заводе, но они быстро сумели собрать рабочих.

На заводском дворе возле платформ бронепоезда стояли худые, измученные голодом люди. В ту пору красный Петроград совсем не имел продовольствия. Белые хозяйничали во всех хлебных районах страны. Не каждый день удавалось получить по карточкам ломоть хлеба, часто весь паек состоял из горсти колючего овса.

— Пища у нас лошадиная, — с печальной усмешкой говорили рабочие, глядя на поврежденные, разбитые платформы бронепоезда «Черноморец», — но поработать придется, как настоящим людям.

Снова на фронт

«Черноморец» был хорошо знаком обуховцам. Они его пополняли вооружением, ремонтировали уже не раз. Теперь он снова пришел на ремонт прямо из жаркого боя. Броня на платформах была разворочена, бо́льшая часть пушек разбита.

— Здо́рово вам досталось, — понимающе сказал кто-то из рабочих немногочисленным бойцам бронепоезда.

— Нам досталось, а белым втрое, — ответил матрос с перевязанной бинтом головой. — Давайте скорее подремонтируйте, и мы белякам всыплем еще не так.

— Ясно, — отозвались обуховцы. — Сегодня дома нам делать нечего, спать тоже не приходится. C завода уйдем только вместе с «Черноморцем».

Сорок восемь часов без отдыха, без сна на пронизывающем осеннем холоде работали измученные, голодные люди. Никто из них даже не посмотрел в сторону проходной будки. А через 48 часов, заново отремонтированный «Черноморец» ушел с завода прямо на линию фронта. Не далек был путь. Еще какой-нибудь час — и только что поставленные обуховцами пушки уже открыли огонь по белым.

─────

Барская квартира. Рис. Н. Лямина

Весной 1919 года Николай Потапов приехал в Петроград. В родном городе он не был больше года, много повидал и пережил за это время. Он воевал на разных фронтах, стал, несмотря на свою молодость, военным комиссаром, был ранен, а потом тяжело заболел тифом, который тогда косил людей по всей стране.

Из госпиталя он выписался бледный, худой. Обмундирование сидело на нем, как чужое. Коля просил направить его обратно в часть, но врачи не хотели об этом и слушать.

— Какой вы сейчас боец? На ногах еле стоите. Отдохните месяц-два, поправьтесь — тогда другое дело будет.

Коля получил отпуск, сложил в вещевой мешок свой скудный паек и собрался в дорогу.

— Неужели в Питер поедешь? — спрашивали его. — Тебе же отъесться надо, а там голодуха.

Но Колю тянуло в Петроград, где он родился и вырос.

Петроград поразил Николая, — очень уж изменился за год. Город казался пустынным, — на улицах было мало людей, трамваи почти не ходили, исчезли извозчики, стоявшие прежде вереницами вдоль тротуаров. На каком-то перекрестке Николай увидел вздувшийся труп лошади. Она пала, наверно, от голода. У трупа грызлись собаки, а рядом с ними возилась толстая баба. Она вырезала куски мяса.

— Надо в милицию свести ее, — возбужденно говорили между собой подростки, собравшиеся на углу. — Это же спекулянтка; она на рынке пирожками торгует.

Всего несколько дней прожил Коля дома. Слишком тревожная была пора, чтобы молодой комиссар мог спокойно отдыхать. Грозная опасность нависла над красным Петроградом. Белая армия генерала Юденича рвалась к городу. Нужно было преградить ей дорогу.

«Советская Россия не может отдать Петроград даже на самое короткое время. Петроград должен быть защищен во что бы то ни стало. Слишком велико значение этого города, который первый поднял знамя восстания против буржуазии и первый одержал решающую победу», — говорилось в воззвании Центрального Комитета Коммунистической партии.

Светлым майским вечером Николай Потапов пришел в райком партии и предъявил свои документы.

— Прошу быстрее направить на передовую.