зарождается паника. Она стояла посреди храма, держа на руках сонного Кроха, и чувствовала себя последней обманщицей.

Всю жизнь, хоть и не была особо набожной, девушка верила, что венчание, в отличие от обычного штампа в паспорте, — это нечто сакральное, основанное на любви и согласии. А они с этим неразговорчивым незнакомым мужчиной сейчас будут лгать в лицо Богу, давать обеты, которые не собираются исполнять…

Вдруг небеса разгневаются и пронзят их, грешников, молнией?

Девушка нервно взглянула в мутное, затянутое бычьим пузырём оконце, за которым кружила метель.

«Разгар зимы, — с горькой иронией подумала Мирослава. — Откуда тут взяться молнии?»

Вскоре её позвали. Разбудив малыша, девушка посадила его на лавку. Обряд был простым и быстрым, лишённым всякой торжественности. Чернец скороговоркой произносил малопонятные слова. Мирослава с Зимой стояли рядом, не глядя друг на друга. В руках девушка держала тонкую свечу, пламя которой колыхалось от её прерывистого дыхания. На их головы по очереди возложили холодный металлический венец.

Зима негромко повторил за старцем слова обета. Мирослава, запинаясь, сделала то же самое, чувствуя, как горят щёки от внутреннего протеста. Улыбался только увлечённо следящий за всем происходящим Крох.

Когда чернец закончил произносить своё наставление, обряд был окончен. Мирослава вернулась к ребёнку. Зима, задержавшись, вынул из-за пазухи и протянул старцу сребреник. Тот, не проявляя особых эмоций, принял дар, ещё раз благословил их и удалился.

Когда они все трое вышли на улицу, Мирослава, не удержавшись, шёпотом спросила у Зимы:

— Ты же говорил матери, что денег нет…

Мужчина, не глядя на неё, поправил мех на плечах Кроха.

— Сказал бы, что есть, в слёзы бы ударилась, вымолила всё до последнего, — его голос звучал глухо и как-то обречённо. — Да и старик… он один как перст. Народ зимой хаживает не часто. Туго ему.

Зима умолчал о том, что, помимо тех четырёх сребреников, что взял с собой, в их избе им припрятано ещё десяток таких же, выданных князем «на будущую женитьбу». Жена его новая, пусть и внешне пригожая, с Крохом милая да ласковая, но пока всё же чужая. Вот поживут, притрутся друг к дружке — тогда всё и откроет.

Мирослава промолчала, но мысленно одобрила поступок мужчины. Правильно сделал, что не сказал о деньгах своим родственникам-вымогателям. Зато здесь, в храме, проявил щедрость и уважение. Значит, не так он прост и поверхностен, как ей раньше казалось. Есть в нём и глубина.

От храма они направились пешком к шумному торгу. Крох — на руках отца, Мирослава — рядом. Дул пронизывающий ветер, но укутанная с ног до головы девушка двигалась бодро, не сбавляя шаг.

Она гнала от себя остатки смущения. Что сделано — то сделано. Теперь она жена средневекового охотника. Нужно жить дальше. Первым делом — обзавестись на рынке самым необходимым, а потом уже приглядеться к местным. Вдруг её умения и впрямь здесь пригодятся?

Глава 14. Выгодное дело

Зимой торг из оживленного становился местом суровым. Воздух звенел от мороза, треска дров в жаровнях и скрипа саней по накатанному снегу. В той части, где сейчас находилась Мирослава, пахло кожей, дегтем и конским потом. Сквозь эту густую вонь лишь самый чуткий нюх мог уловить тонкий аромат жареной репы и сбитня. Со всех сторон доносились крики:

— Лукошко! Лукошко доброе!— Соленья вкусные!— Сошники, топоры, ножи!

Товар был раскидан на лавках: шкуры, глиняные горшки, восковые свечи. На жердях висели заиндевевшие тушки птицы и зайцев. Кузнец у своей наковальни споро точил ножи. Синие искры шипели, разлетаясь по снегу.

Укутанные в овчины мужики неспешно торговались, а после хлопали друг друга по рукам, чтобы скрепить сделку. Женщин тут было мало, да и те, как и Мирослава, ходили в сопровождении мужчин.

В первый свой приезд у девушки не было времени разглядывать непривычную картину. Зато сейчас — хоть отбавляй. Глаза машинально скользили по прилавкам, но, как на зло, ничего нужного. Похоже, косметику, даже в зачаточном виде, еще не изобрели, а значит, придется создавать самой из того, что есть под рукой…

Пока Мирослава мысленно отмечала, какие именно ингредиенты ей понадобятся, за ее спиной вдруг раздался скрипучий старушечий голос:

— Зимка, ты, что ль? Аль приметился?

Девушка обернулась и увидела крепко сбитую пожилую женщину с живыми карими глазами и обветренным лицом. Она была укутана в заплатанный тулуп, а в руках держала пустую корзину.

Зима, приблизившись, кивнул. Мирослава удивилась, заметив, как смягчились его обычно суровые черты:

— Мир вам, бабка Зарьяна.

— Вот так встреча! И вам мира, соседушка. Батюшки, а Крох-то наш вон какой большак вымахал! Настоящий мужичок, — с улыбкой откликнулась старушка и тут же перевела полный живого любопытства взгляд на Мирославу. — А это кто у нас? Неужто новая жинка твоя, Зимка? Ай да ладная, красавица писаная! Словно из терема княжеского!

Девушка, слегка смутившись, опустила взгляд:

— Здравствуйте, меня зовут Мирослава.

— Только из храма, венчались, — подтвердил Зима, подкидывая Кроха на руке. Малыш, узнав добрую соседскую бабку, смело улыбнулся.

— Так-так! С повенчаньицем вас! — обрадовалась любившая поболтать бабка Зарьяна. — Дай бог ладу да согласия. У нас тоже радость — сноха моя вчерась разродилась. Хочу её, голубку, мясцом подкормить, молоко прибавить. Да дичь нынче стоит непомерно. Зимка, ты в эти деньки на охоту не собираешься? Возьми моего Нежатку, непутевого, с собой?

— У него своих дел невпроворот, — заметил мужчина. — У меня заяц жирный остался. Вам надолго хватит. Как воротимся — занесу.

— Уважил старушку, — рассмеялась бабка Зарьяна. — Заходи непременно, я вам солений да трав лечебных, что по весне собирали, дам. Заготовили с лихвой, чего им лежать-вылеживаться?

Понимая, что отказа женщина не примет, Зима, обреченно усмехнувшись, кивнул. Затем, прищурившись, огляделся.

— Бабка Зарьяна, а ты пешком пришла?

— Агась, куму навещала, — она махнула рукой куда-то вдаль. — Тут неподалеку.

— Тогда, как дела завершишь, у ворот дождись. Скажу Ратше, чтоб с нами в повозку взял.

— Ой, спасибо тебе, милок. Ноги уж старые, плохо ходят, — горячо поблагодарила его старушка и, на время попрощавшись, направилась к прилавкам с мукой.

Проводив её взглядом, Мирослава с легкой улыбкой повернулась к Зиме.

— Впервые слышу, чтобы ты так много разговаривал, — удивленно захлопала она глазами. — Обычно такой молчун.

Не ожидая подобных откровений, мужчина смутился.

— Бабка Зарьяна — добрая душа, — откашлявшись, пояснил он. — Наша изба входила в их хозяйство, отдали мне, считай, задаром. Она присматривала за Крохом, когда я на охоту уходил. Коли что — ступай к ней смело, не откажет.

Мирослава кивнула, запоминая.

— Путь от нашего дома сюда не