младшего брата. Вернулся недавно — видимо, по причине некой травмы или болезни. Отец-одиночка, вынужденный начать жизнь с чистого листа. А теперь родня пытается вытянуть из него последнее.

Многие детали оставались неясными, но расспрашивать девушка не стала. Тема уж больно щекотливая. Поживут немного — может, тогда он ей доверится и сам расскажет.

Глава 12. Суровая реальность

Утренняя каша была съедена, а тишина после ухода бабки Радомиры так и повисла в избе, вызывая уныние. Приближалось время идти в храм. Мирослава, пытаясь избавиться от внутреннего напряжения, занялась Крохом.

Малыш, терпеливо дожидаясь выхода, сидел на лавке смирно и хлопал своими большими глазками. Еще до завтрака девушка заметила, что его лицо и шея в грязных разводах, будто мылся он в последний раз в прошлом месяце. Светлые волосы кое-где сильно спутались. Одежда — в непонятных пятнах. Таким грязнулей на людях показываться никак нельзя. Да и для детского здоровья не полезно. Чистота — первое дело, даже если живешь в нищете.

Она обратилась к возившемуся с дичью Зиме:

— Принеси, пожалуйста, немного воды. Хочу Кроха перед дорогой помыть.

Мужчина, не говоря ни слова, взял коромысло и вышел. Вернувшись, поставил ведра на огонь. Когда все было готово, Мирослава установила у печи деревянный таз, подготовила щёлок и чистый лоскут холстины. Затем подозвала Кроха, помогла ему раздеться, усадила в теплую воду и принялась смывать с его худенького тельца налипшую грязь.

За сутки, проведённые вместе, малыш перестал её сторониться. Даже наоборот, будто привязался. Стоял смирно, терпел стойко, глядя на девушку снизу вверх доверчивыми глазками, в которых читалась тихая радость.

Мирослава догадалась: ребёнок, наверняка, подсознательно «примерил» на неё роль матери. Ему так отчаянно хотелось родительской ласки, что стоило ей проявить хоть каплю тепла, как он сразу опустил защиту и доверился всей душой.

От этой мысли у девушки защемило сердце. Она слишком хорошо понимала этого кроху. Сама с младенчества росла без материнской нежности. Бабушка хоть и любила её по-своему, была женщиной строгой. Мирослава знала, как тоскует маленькое сердце по тёплому голосу и мягким рукам. И потому поклялась себе: пока она здесь, будет любить этого малыша, как родного.

Вытерев его до розоватого цвета, девушка не удержалась и чмокнула Кроха в маленькую щёчку.

— Ай да наш Крошик! Чистенький какой! Настоящий красавец!

Крох смущённо заёрзал, спрятав раскрасневшееся личико у неё на плече. Тоненькое тельце задрожало от беззвучного смеха. Мирослава тоже рассмеялась, обнимая его. Дразнить долго не стала — вода остывала. Она ловко подхватила малыша, вытерла досуха, высушила волосы, одела в две чистые отцовские рубахи из тонкой шерсти: аккуратно подвернула рукава, укоротила подол исполнявшей роль ремня верёвкой. Ноги обмотала онучами, прежде чем обуть ребёнка в его кукольные лапти. На голову надела колпак из войлока, завязала кушаком единственный детский дырявый зипун и, чтобы не замерз, закутала в тёплую шкуру.

Сама девушка осталась в старом платье. Благо после стирки оно перестало вонять. Сверху набросила выданный Зимой его старый кафтан. Заплетая волосы в косы, она почувствовала на себе пристальный взгляд. Подняла глаза и увидела косившегося на неё мужчину.

Уже одетый для выхода, Зима стоял у двери и смотрел на них с Крохом. В его жёлтых, волчьих глазах сейчас не было привычной холодности. Зато появилось что-то новое — тёмное, глубокое, непонятное.

Смутившись, Мирослава опустила взгляд.

Вскоре они все трое вышли из дома: Зима нёс на руках Кроха, Мирослава следовала за ними. Оказалось, жили они не в самом городе, а на дальней окраине. Соседские избы жались друг к другу, будто спасаясь от ветра.

До храма в городских стенах в такую погоду пешком не дойти. Но Зима успел заранее договориться, и в одном из дворов, у старого плетня, их ждала открытая повозка, запряжённая тощей кобылкой.

Хозяин, угрюмый бородатый мужик с обмороженными щеками, кивнул в ответ на молчаливое приветствие Зимы, дождался, когда они устроятся на жёстких досках, и взмахнул кнутом.

Ветер свистел в ушах, мороз пробирал до костей. Мирослава прижала к себе закутанного по самые глазки Кроха, стараясь дополнительно согреть его теплом своего тела. Зима сидел перед ними. Широкоплечий и неподвижный, как скала, он принимал на себя основной удар стихии. Чтобы отвлечься от холода и близости этого мрачного мужчины, девушка закрыла глаза и задумалась о будущем.

Она не была великим кулинаром. В её голове не хранились ценные знания по изготовлению мыла, пороха или стекла, которые можно было бы выгодно продать. Она не знала, как ухаживать за скотом или пахать поле. Все привычные способы разбогатеть из романов о попаданках в её случае разбивались о суровую реальность.

Единственное, что она умела делать виртуозно — это работать с лицом. Наносить макияж, создавать образы, изготавливать из подручных средств — трав, ягод, овощей — уходовую косметику.

Но это же не современный мир с его салонами и богатыми клиентками! Кто в этой глухомани, где каждая монета на счету, станет платить за то, чтобы просто красиво накрасить лицо? Сможет ли её умение вытянуть её новую семью из нищеты?

Вопросы крутились в голове, не находя ответа. От усталости, холода и лёгкого покачивания повозки мысли стали путаться, а глаза сами собой закрылись. Мирослава не заметила, как погрузилась в тревожный сон.

Глава 13. Грешники

Мирослава проснулась от лёгкого толчка в плечо. Вздрогнув, она открыла глаза. Над ней, уже стоя на земле и держа на руках хлопающего побелевшими ресничками Кроха, склонился Зима.

— Прибыли. Поднимайся.

Повозка успела остановиться у уже привычной деревянной избы, к которой с восточной стороны примыкал низкий полукруглый выступ. Мирослава видела такие на картинках. Кажется, эта пристройка называется апсида. Значит, перед ней тот самый храм.

Крепкое на вид здание из почерневших со временем брёвен и с низкой двухскатной кровлей было занесено снегом. Ни золотого купола, ни креста. Лишь сливающаяся с зимним небом умиротворяющая аскетичная красота.

Зима расплатился с соседом заранее взятой с собой куньей шкурой и наказал ждать их у торга. Затем, всё также удерживая на руках сына, повёл Мирославу внутрь.

В храме — ни души. Тишина стояла такая, что был слышен стук собственного сердца. В воздухе висел густой и сладковатый запах медового ладана. Перед иконами горели восковые свечи.

Из-за невысокой алтарной преграды вышел седобородый чернец в поношенной чёрной рясе, сжимавший в руке чётки. Зима передал Кроха Мирославе, подошёл к старику, и они, беседуя, отошли в сторону.

Девушка вдруг почувствовала, как внутри медленно