class="p1">Когда Мирослава с Крохом, умывшись студёной водой, вернулись из нужника, подоспел завтрак. В деревянных мисках плескалась такая же, как вчера, мутная болтушка с крохами пареной репы и вяленого мяса. Только на этот раз она казалась ещё жиже.

Желудок у девушки со вчерашнего дня сводило так, что темнело в глазах. Хоть еда была пресной и шла с трудом, уплетала она её за обе щеки.

— Как поедим, в храм пойдём, — внезапно объявил Зима, доедая свою порцию.

Крох вытащил изо рта кусочек смоченного кашей чёрного хлеба и удивлённо уставился на отца. Мирослава беззаботно кивнула, однако внутри у неё всё съёжилось.

Замужество девушка всегда считала шагом серьёзным, требующим тщательной подготовки. Но в устах этого мужчины всё звучало так просто, будто речь о походе за водой.

Пока Мирослава раздумывала, как бы ненароком спросить у Зимы, существует ли здесь развод — на всякий случай — за дверью послышались шаги. Затем в избу, без стука, вошла пожилая женщина и застыла на пороге.

Мирослава дала бы этой бабке лет сто. Сухая, сутулая, кожа вся в морщинах и тёмная от ветра. Убранные под платок волосы были белыми, как снег. Одежда — поношенная, но чистая.

Крох испуганно прижался к боку отца, ухватившись пальчиками за полу его кафтана. Успокаивающе погладив сына по голове, мужчина поднялся и сделал шаг вперёд.

— Матушка, что привело тебя к нам?

— Да так, по пути… — махнула рукой незваная гостья и опустила глаза. Затем скользнула быстрым взглядом по Мирославе, будто оценивая.

— Садись, поешь с нами, — кивнул на скамью Зима.

— Оставь, сынок, я сыта, — воспротивилась она, но в избу всё же прошла и заняла указанное место.

Бабка Радомира, не обращая внимания на внука, открыто уставилась на Мирославу. Она уже догадалась: это та самая «новая женка», о которой шепчутся все соседи. Сначала не верила — кто ж за её Зимку с его «Навьей меткой» замуж-то пойдёт? Теперь видит — вот она, краса писаная.

Не привыкшая держать язык за зубами, бабка Радомира прочистила горло и спросила у сына напрямик:

— Зимка… это и есть твоя новая жёнка?

Мужчина взглянул на смущённо опустившую голову девушку.

— Так, матушка. Мирославой звать.

Бабка в мыслях фыркнула: личико гладкое, белое, очи ясные… диво-дивное в их краях. Но красота ведь сытым не делает. На вид — тонкая, хрупкая, будто ветер подует и переломит её надвое. Ни тяготу поднять, ни работы сделать… Ей что ж, как иконке — поставил и кланяйся? Тьфу, лишний рот!

Глава 11. Вытянуть последнее

Старухе жгло сердце, как хотелось выговорить Зиме за вольный поступок. Но человек уже здесь, смысла корить нет. Да и при чужачке принижать сына — не дело. Проглотив, будто горькую полынь, крутившиеся на языке слова, она наконец вспомнила, зачем пришла.

Опустив голову, бабка Радомира вдруг замялась, не находя в себе сил начать разговор. В избе повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь завыванием метели за окном. Заметив странное поведение матери, Зима нахмурился.

— Матушка… дело у тебя какое?

Старуха выдохнула с облегчением: раз сам спрашивает, чего молчать?

— Есть, сынок… Осмелюсь потревожить. — Бросив быстрый взгляд на сидящую напротив Мирославу, бабка Радомира, стиснув натруженные пальцы, выдавила: — У Богди, брата твово меньшого, беда. Крыша у нас течь дала, пришлось в долги влезть. Туго им со Снежкой ныне. Кровельщик лютует, денег требует. Вот и заслали меня спросить, не найдётся ли у тебя ещё сребра ему заплатить? Больно докучает. Грозится посаднику нажаловаться…

Закончив речь, старуха потупилась, не решаясь смотреть сыну в лицо.

На самом деле всё было куда прозаичнее и непригляднее: младший сын со снохой, прослышав про новую жёнку Зимы, решили, что коль старший братец лишний рот взялся кормить, значит деньга у него водится немалая. Просто прячет. Пожалели, что в прошлый раз мало попросили, и теперь, через мать, хотели вытянуть ещё.

В голосе Зимы, до этого мягком и спокойном, появились стальные нотки.

— Матушка, я отдал брату и снохе всё, что у меня имелось.

Бабка Радомира слегка покраснела, потёрла ладони о колени:

— Зимка… ты так долго был у князя на службе. Кабы Богдя со Снежей не приглядывали за Крохом, выжил бы он? Столько лет они помогали, и ты помоги…

Её слова заставили Зиму вспомнить, каким он, вернувшись несколько дней назад со службы, увидел сына: тонким, как тростинка, бледным, запуганным, молчаливым, одетым по зиме так худо, что смотреть больно. Зато у младшего брата двое ребятишек того же почти возраста — пухлые, румяные, в новеньких кафтанах.

Лицо Зимы потемнело, губы сжались в тонкую белую полоску. Внутри снова взметнулась холодная ярость. Деревянная миска со стуком опустилась на стол. Крох вздрогнул и ещё крепче вцепился пальчиками в столешницу. Мирослава придвинулась к малышу и принялась успокаивающе гладить ему спинку.

Заметив, что ребёнок испугался, мужчина заставил себя выдохнуть и разжать кулаки. Взглянув на мать так, что та аж съёжилась, он с усилием, будто каждое слово давило на грудь, произнёс:

— Матушка, отходное моё за полученное увечье было ровенно двадцать сребреников. Одиннадцать я отдал Богде. На оставшиеся избу эту купил. Более ничего у меня не имеется. Кормимся токмо с охоты.

Бабке Радомире стало и горько, и стыдно. Не то чтобы не чувствовала она вины.В те годы, когда князь дружину собирал, с каждого двора мужика требовали — а не дашь, плати десять сребреников.

Семья пожалела денег и выставила вперёд старшего из сыновей — Зиму. Прошло время, и вот тот вернулся с «навьей меткой», да молвой чёрной обложенный. В доме держать его не могли — боязно было, да и злые языки не унимались. Пришлось ему с Крохом уходить неведомо куда, жизнь с азов начинать.

Знала она: как мать — виновата перед ним. Да что ж поделать? Нынче в доме всем заправлял младший сын. Ей ещё на его хлебе доживать, да молиться, кабы в тяжкие времена не выгнал. Против него она не могла пойти.

От этих мыслей в груди старухи стало так тесно, что усидеть не было мочи. Неловко поднявшись, она заковыляла к выходу.

— Ладно, поняла я. Тогда… пойду.

Она ушла быстро, не оглядываясь. Зима провожать не стал. Сел на лавку и, ни на кого не глядя, придвинул к себе миску с остатками каши.

Мирослава из их короткого разговора уловила главное: Зима много лет был вдали от дома, на службе у князя, пока Крох воспитывался — если это можно так назвать — в семье его