— Как? — Мирославе показалось, что она ослышалась.

— Зима, — раздраженно повторил незнакомец.

— Необычно, — улыбнулась девушка.

— Чего тут необычного? — буркнул он про себя. — Родился посередь зимы, в самую стужу, мать еле отходили. Так и назвали — Зима.

Выслушав его объяснения, Мирослава пришла к выводу, что в этом времени с именами сильно не заморачивались. Что видели, о том и пели. Однако в данном конкретном случае попали в самую точку. Имя ему подходило. Такой же с виду холодный, нелюдимый, но при этом невольно притягивающий взгляд.

Мирослава всегда считала себя ценителем красоты. В обычной жизни ее привлекали худощавые ровесники с утонченными чертами. Но этот мужчина был старше, с внушительной фигурой, от которой волнами исходила грубая мужская сила… Рядом с таким — как пишут в любовных романах — неосознанно чувствуешь себя слабой и беззащитной.

— Зима, — словно смакуя на языке, произнесла она его имя. — Спасибо, что приютил и заступился за меня. Я… кажется, сильно ударилась головой и теперь ничего о себе не помню. Кто я, откуда — не знаю. Очнулась, когда меня уже продали тем торговцам людьми.

Девушка помедлила, подбирая слова.

— Мне сейчас… некуда идти. Если ты не против… могу я остаться? Буду помогать по хозяйству. Отработаю каждую крошку хлеба…

Внешне Зима остался невозмутим, но внутри изрядно удивился. Он-то уже решил, что эта странная девица, очнувшись, сразу рванет прочь из его убогой избёнки. А она просится остаться.

Он нахмурился. Взгляд сделался колким:

— Ты вообще понимаешь, что значит для незамужней девки жить в доме одинокого мужика? — недобро усмехнулся Зима. — Кем ты тут считаться хочешь? Работницей? Так их к вечеру со двора гонят. Или хозяйкой? Тогда речь иная.

Мирослава нахмурилась. Когда до нее наконец дошел смысл его слов, по спине пробежал холодок.

Это же не современный мир с вольными взглядами на сожительство. Здесь правили иные порядки. Патриархальный уклад. Если живешь в одном доме с мужчиной — в глазах других, ты его женщина.

От Зимы не укрылась работа ее мысли. Лица за слоем грязи и темной пакли на голове толком не разглядеть. Зато глазища — большие, ярко-синие, как летнее небо, с лисьим загибом у внешних уголков — были очень живыми. В них попеременно мелькали страх, негодование, расчет, пока наконец не пришло упрямое принятие.

Ему не нужна была жена. Одна беда уже в жизни случилась, и хватит. Но за Крохом надобно приглядывать, печь топить, готовить, дом хоть как-то вести. А он целыми днями на охоте — не поспеть. Брать кого из окрестных деревень… да кто с его «Навьей меткой» за него пойдёт?

Слухи разошлись далече. Девки сторонились, как прокаженного. А эта, видно, не местная. Не пугается его, улыбается доверчиво, говорит ласково.

Взгляд Зимы стал более пристальным, оценивающим. Худющая, грязная, вонючая, но в глазах горит огонь. Такую легко не сломить.

Мирослава решительно встретила его взгляд и твердо кивнула.

— Я все понимаю, но у меня нет выбора. Либо остаться с тобой, либо замерзнуть на улице. Пожалуйста, не прогоняй меня. Я очень работящая. Буду делать… все что нужно.

Зима долго молча смотрел на нее, будто мысленно взвешивал каждое слово.

— Оставайся. Токмо… ты и сама видишь, какое тут житьё-бытьё. Хлеб пополам с мякиной, тепло — от печи. Хороших дней не обещаю.

— Спасибо большое. Меня все устраивает, — поспешила заверить его Мирослава и улыбнулась чуть шире, чувствуя, как камень свалился с души.

— Будь по сему, — коротко кивнул он. — Завтра в храм пойдем.

— Зачем? — удивленно захлопала глазами девушка.

— Венчаться, — бросил с усмешкой Зима и, развернувшись, направился в хозяйственный угол, скрытый от спального места свисавшей с потолка тряпицей.

Глава 6. Крох

Ответ Зимы заставил Мирославу вздрогнуть. Она-то думала, что статус «жены» будет ей присвоен как будто понарошку, без лишних церемоний. Возможно, придется подписать какую-нибудь бумажку — что-то вроде современного штампа в паспорте. Но венчаться?..

Не слишком ли это серьезно? Попахивало исполнением супружеского долга, продолжением рода, в горе и в радости… Всё то, к чему она пока была не готова.

Но если у неё и возникли сомнения, длились они недолго. Как только из-за хозяйственного угла пахнуло горячей едой, желудок заурчал, как голодный зверь. Все посторонние мысли мгновенно вылетели из головы.

Мирослава направилась на запах. За грязной тряпицей, делившей помещение на две половины, оказалась небольшая горница с таким же утоптанным земляным полом. Глиняная печь во всю стену, напротив — две лавки и кривой обеденный стол. В углу были скинуты топор, силки и лук с полным стрел колчаном. Рядом лежала куча мелкой дичи — зайцы, куницы, тетерева.

Решив, что Зима — охотник, а значит, с голоду они точно не помрут, Мирослава окончательно смирилась. Венчаться, так венчаться.

— У стены ушат с водицей, — раздался из-за печи грубый голос её новоявленного мужа. — Руки вымой и садись за стол.

Мирослава мгновенно покраснела. И как сама не догадалась попросить воды для умывания? В своей прошлой жизни она была до крайности чистоплотной: ежедневный душ утром и вечером, мытьё рук по десять раз на день.

Впрочем, ничего удивительного. Последние сутки выдались такими сумасшедшими, что чистота тела отодвинулась на самое последнее место в длинной цепочке её забот. А зря…

Девушка принюхалась и тут же сморщила нос. От неё несло, как от помойной ямы. Одним мытьём рук точно не обойтись. Но с остальным лучше разобраться позже. Она была так голодна, что не оставалось никаких сил ждать.

Вместо мыла рядом с ушатом стояла деревянная чаша с щёлоком. Вода была ледяной. Мирослава всего пару раз окунула руки, и они мгновенно онемели и покраснели. Закончив, она, не найдя полотенца, вытерла их о юбку и направилась к столу.

На середине пути ей встретился Зима. Он только что вышел из-за печи и нёс две дымящиеся деревянные миски. Девушка инстинктивно потянулась, чтобы помочь, но мужчина ловко уклонился.

— Я сам. Не мешайся.

Поставив миски на стол, он подошёл к печи, подёргал свисавшую с неё меховую шкуру и негромко позвал:

— Крох, вставай и иди есть.

Мирослава опешила. Неужели, кроме них, в доме ещё кто-то есть?

Послышался лёгкий шелест, и из-под груды наваленного на печи старого тряпья сначала свесились короткие и тонкие, как прутики, ножки, а следом, цепляясь маленькими ручками за выступ, появился малыш.

На вид ему было года три-четыре. Из всей одежды — только волочащаяся по полу длинная мужская рубаха из грубого холста. На ногах плотные лапти, натянутые на шерстяные портянки. Низенький,