имени в такой короткой, почти фамильярной форме заставило её ещё сильнее сжаться. Наконец она опустилась рядом со мной на корточки, и её пышная нежно‑голубая юбка разлилась по полу, как ядовитый цветок.

— Как ты смеешь произносить имя Правителя?! Ты всего лишь жалкий человек!

— Помоги мне выбраться отсюда, — парировала я, не отводя взгляда. — И забирай его себе. Я тебе не соперница. Я здесь не по своей воле.

Я пыталась достучаться до того, что могло остаться в ней от здравого смысла, а не от слепой одержимости.

— Ты думаешь, мне хочется помогать такой, как ты? — Она противно, по‑кошачьи хихикнула, прикрывая ладонью губы. — Он поиграет с тобой какое‑то время — но это никогда не длится долго. А если я пойду против его воли… он может разочароваться во мне.

Она произнесла это с каким-то больным, фанатичным убеждением. Моя последняя надежда — хрупкая, отчаянная ставка — погасла, даже не успев разгореться.

— Смотри, не пожалей, — усмехнулась я в ответ, но в голосе не было силы, только пустота и горькая горечь поражения.

Она бросила в меня то, что всё это время сжимала в руке. Тонкая чёрная ткань, холодная, накрыла мне лицо, полностью скрыв мир.

— Ирма, ты правильно поступила. Правитель оценит это, обещаю. Не пройдёт и года, как ты станешь его женой, — прозвучал голос Мираны.

Их шаги удалялись, сливаясь с тишиной опустевшего помещения. А во мне, в той пустоте, где только что была надежда, поселилось нечто иное. Моя тьма безмолвствовала, спала. Так отчего же я чувствовала такую жгучую ненависть к этой девушке в голубом платье? Это было моё. Только моё. Чистое, человеческое и беспомощное пламя злобы.

Я быстро стряхнула с лица тряпку. Это оказалось тонкое чёрное платье, больше похожее на ночнушку — лёгкое, почти невесомое и бесполезное как укрытие. Из соседней комнаты доносились приглушённые, но резкие голоса. Ирма говорила на повышенных тонах, и обрывки её фраз, полные обиды и гнева, долетали до меня.

Вернувшаяся Мирана молча присела и принялась развязывать узлы на моих ногах.

— Я еле успокоила Ирму, — процедила она, не глядя на меня. — Хоть она и не хочет идти против воли Правителя за его спиной, но я не боюсь его гнева. Посмотри на меня — я уже достаточно пожила, чтобы знать цену рискам.

Она горько усмехнулась и вдруг с силой впилась пальцами в мою икру. Я шикнула, пытаясь вырвать ногу.

— Ты — помеха. Я не знаю, чем ты смогла завлечь Верховного, но ты должна исчезнуть.

— Так помогите же мне! — не сдавалась я, почувствовав слабый проблеск понимания. — Мне нужно на поверхность. Я исчезну, клянусь. Вы больше меня никогда не увидите.

Веревки наконец ослабли, и я пошевелила онемевшими ногами, чувствуя, как к ним снова приливает кровь, покалывая тысячами иголок.

Мирана перешла к моим рукам.

—Счастье моей дочери, конечно, волнует меня больше всего, — продолжала она, будто размышляя вслух. — Но я не могу забывать и про наш клан. Если именно мы приведём тебя… то окажемся на особом счету у Верховного.

Последний узел развязался. Я тут же принялась растирать запястья, кожу на которых стёрло до кровавых полос.

Инстинктивно моя рука потянулась к камню на шее. Но едва пальцы коснулись холодного камня, мою руку пронзила резкая, жгучая боль — словно удар молнии или ожог от прикосновения к раскалённому металлу. Я отдёрнула руку с подавленным стоном.

Что это ещё такое?

— А ты не так проста, как кажешься, — в шоке произнесла Мирана, глядя на мои покрасневшие пальцы. Она медленно поднялась на ноги. — Придётся похвалить тех болванов. Оказалось, они были не так уж глупы, соблюдая формальности. Даже человеку, на всякий случай, повесили на шею камень подавления. Он гасит любые попытки использовать силу.

Я всё ещё смотрела на красный, обжигающий след на пальце, пытаясь осознать всю глубину ловушки. Я была беззащитна. Лишена не только свободы, но и этого нового, пугающего инструмента — тьмы, которую теперь, в её отсутствие, почти что жаждала. Ирония была горькой. Теперь, когда я не могла её использовать, мне стало по-настоящему, до дрожи в коленях, не по себе. Если каприз той девушки в голубом перевесит расчёт матери… боюсь, у меня будут очень серьёзные проблемы.

— Давай живее, переодевайся. У меня нет времени возиться здесь с тобой.

Я машинально потянулась к подолу своего платья, покрытого тёмными разводами грязи. Мирана, к моему удивлению, резко отвернулась к запылённому окну, явно не желая быть свидетелем моего переодевания.

Чёрное платье было гладким и холодным. Оно облепило бёдра, туго обтянуло грудь, оставив плечи и ключицы голыми. Я сжалась, инстинктивно обхватив себя руками. Ткань была настолько лёгкой, что почти не ощущалась, и от этого становилось только хуже — казалось, я всё ещё обнажена.

Я так и осталась стоять у стены, чувствуя себя инородным телом в этом чуждом пространстве. Окинув помещение взглядом, я поняла: здесь был лишь один выход — та самая дверь, за которой теперь, словно тени, маячили двое моих похитителей.

На что я вообще надеялась? Что увижу широкую лестницу с яркой вывеской «Выход на поверхность»? Я фыркнула, мысленно ругая себя за глупость. Перед тем как бежать, нужно было разузнать хоть что‑нибудь, завоевать доверие той же Фэлии. Тогда, возможно, побег имел бы шанс.

А теперь я сама, по собственной глупости, попала из одной ловушки в другую. И этот чёртов круг замыкался — они всё равно вернут меня к Айзу.

— Как вообще можно выбраться на поверхность? — спросила я, почти не надеясь на ответ.

— Думаешь, если бы я знала, то до сих пор сидела бы здесь? — её голос звучал устало и горько. Она по‑прежнему не отрывала взгляда от окна. — Хотя, может, у тебя и получится. Ты же не проклята. Мы все мечтаем отсюда выбраться… А ты здесь и месяца не прожила. Представь, каково нам.

Она не говорила это из злобы. В её голосе звучала отчаянная, тоскливая нота, которая неожиданно отозвалась во мне смутным, почти болезненным чувством.

— Вас всех… прокляли люди? — тихо спросила я, вторгаясь в опасную, чужую боль, в которую, возможно, не имела права вмешиваться.

— Да, — её ответ был простым. — Нас предали. Нас боялись. Вы все такие. Нутро у вас гнилое, всегда готовое на предательство. Поэтому, как только представится возможность, уходи. Ты