— Разве ты не помнишь свои слова? «Главное, чтобы он был жив», — протянул он, и в голосе звенела медленная, ядовитая сладость. — Твой брат больше не корчится в муках. Он ходит. Он здоров. Разве я не выполнил своё обещание?

— Ты превратил его в чуд… — я захлебнулась, обернувшись к Киру. Если отбросить чешую… если забыть про эти длинные пальцы и когти… в его растерянном взгляде, в самой его позе всё ещё жил тот добрый, мягкий мальчик. Он был похож на них только снаружи. —... Превратил в одного из вас!

— Как ты смеешь так говорить с Повелителем! — внезапно раздался грубый окрик, и что-то твёрдое и невидимое ударило мне под колени. Я с криком рухнула на каменный пол, боль пронзила суставы.

Но прежде чем стражник успел что-то добавить, в зале прозвучал голос, холодный, как зимний ветер:

— Разве я просил тебя вмешиваться?

Взгляд Айзека, в котором вспыхнули серебристые искры смертельного раздражения, скользнул по стражнику. Тот мгновенно отпрянул, растворившись в тени.

Боль, унижение и ярость взорвались во мне единым вихрем. Я подняла голову, глядя прямо в его спокойные, торжествующие глаза.

— Ты пожалеешь об этом! — выкрикнула я, и каждый звук был напитан всей ненавистью, на какую была способна. — Я ненавижу тебя! Ненавижу!

Мои слова, отчаянные и беспомощные, отозвались эхом под холодными сводами его тронного зала.

Я просто упёрлась ладонями в холодный камень пола. Всё происходящее казалось какой-то чудовищной, ненастоящей сказкой — но не той, доброй, что читала на ночь мама, а извращённой, жестокой, написанной сумасшедшим.

Я давилась слезами, чувствуя невыносимую, рвущую изнутри боль. Кир был жив. Но я была стёрта из его жизни. Он не помнил ни наших тайных побегов к ручью на закате, ни ночей под звёздами, когда мы спорили, кто больше насчитает. Он не помнил, как я заступалась за него перед школьными задирами, готовая ввязаться в драку. Наше общее прошлое рассыпалось в прах, оставив только меня одну с этими воспоминаниями. От этого одиночества щемило так сильно, что перехватывало дыхание.

— Поднимись.

Этот ублюдок ещё смел мне приказывать. Я подняла лишь лицо, мокрое от слёз, по которому стекала вся моя сломленность. Его самодовольная ухмылка медленно сползла.

— Я обещаю тебе, Айзек Вейленд, — мой голос прозвучал громко, без тени дрожи. — Или, как мне правильно обращаться к правителю Бездны — Айзек Даминор? Я отплачу тебе за эту «помощь» сполна. Той монетой, которую ты заслужил. Я хочу, чтобы ты почувствовал то же, что чувствую я сейчас. Я заставлю тебя страдать.

В моих словах не было истерики. Это была холодная, выверенная клятва. Я не боялась, что он убьёт меня сейчас. В этом была моя единственная уверенность: по какой-то извращённой причине я нужна ему живой. Иначе зачем было выхаживать меня неделю? Зачем поднимать на ноги весь свой подземный мир в поисках?

Айзек лишь медленно кивнул, как будто принимая к сведению не угрозу, а любезный комплимент. Затем он плавно раскинул руки в стороны — властный жест, притягивающий взгляды каждого существа в этом зале, каждого чудовища, притаившегося в тенях балконов.

— Кажется, наша гостья до конца не осознала, куда она удостоилась попасть, — его голос, усиленный акустикой зала, прозвучал ясно и насмешливо. — И кому позволяет бросать такие… громкие вызовы.

Он сделал паузу, давая тишине стать ещё более гнетущей.

— Что ж, раз уж она так жаждет новых ощущений… давайте устроим ей достойный приём. Музыку! — последнее слово он произнёс не как просьбу, а как безусловное повеление.

И стены, казалось, вздохнули в ответ. Откуда-то из темноты вновь поползли первые, тягучие звуки странного инструмента, на этот раз — более ритмичные, зловещие.

Я увидела, как тени на стенах зашевелились, а затем от них стали отрываться существа. Они не спускались — они сползали, как струйки чёрной смолы, бесшумно и плавно, нарушая все законы природы. Позади меня в темноте что-то зашебуршало, зацокало когтями по камню. Я инстинктивно подскочила на ноги, оказавшись в самом центре зала.

Музыка взметнулась, превратившись в оглушительный, пульсирующий рёв. Она больше не была мелодией — это был ритм дикого сердца Бездны.

И начался кошмар.

Вокруг меня закружился безумный,адский хоровод. Существа с когтями вместо пальцев, с множеством глаз, с различными телами, — все они мелькали в призрачном свете, их движения были резкими, порывистыми, лишёнными человеческой логики. Я попыталась вырваться, метнуться к стене, но меня тут же мягко, неотвратимо отбрасывало обратно в водоворот. Они не причиняли физической боли — лишь кружили, толкали, дразнили. Их шипение, щелчки и гортанный смех сливались с музыкой в одну издевательскую симфонию.

Я вцепилась в камень на шее, пытаясь сорвать эту проклятую петлю. Но он лишь снова обжëг мне ладонь, оставив болезненное, красное пятно. Я зажмурилась, желая одного — исчезнуть, раствориться в собственной тьме, стать невидимой. Но сила была заблокирована.

Я прижала ладони к ушам, но пронзительные, ритмичные звуки проникали прямиком в череп. Это был не танец, а ритуал. Чувство, что меня готовят к жертвоприношению, стало таким же ощутимым, как холод камня под босыми ногами.

Внезапно сильный толчок в спину швырнул меня на колени. Камень больно впился в кожу.

—Хватит! — мой крик потонул в грохоте.

Я вскочила— и меня толкнули снова, с другой стороны.

—Перестаньте! — в голосе уже звенела истерика, граничащая со сломом.

И тогда из кружащейся массы вырвалась когтистая рука. Она обхватила мою талию с такой силой, что перехватило дыхание, и притянула к грубой, покрытой толстой кожей груди. Зловонное дыхание обожгло щёку. Я подняла голову и встретилась взглядом с парой абсолютно чёрных глаз, в которых не было ничего, кроме пустоты и голода. Существо обнажило ряд игловидных зубов и прошипело что-то на своём языке — звук был похож на скрежет металла.

Оно раскрутило меня — и мир рассыпался калейдоскопом уродливых лиц и зелёного света. Ещё один резкий рывок — я врезалась лицом в его твёрдую грудь. Упершись ладонями, я попыталась оттолкнуть его, но, хоть он и был всего на голову выше меня, его руки железной хваткой сжимали мою талию.

— Пусти! — я заехала ему по лицу что было сил. Раздался глухой стук, а в моих костяшках вспыхнула острая, обжигающая боль. Это было как ударить по камню.

Он даже не дрогнул.