Иногда по вечерам мы ходили в кино. Чаще проводили вечера дома у телевизора. Бывало, что Фрэн что-нибудь для меня пекла, и потом мы все съедали в один присест.

– Может, они не пьют вина, – сказал я.

– Все равно давай возьмем вина, – настаивала Фрэн. – Если они не пьют, сами выпьем.

– Белого или красного? – спросил я.

– Возьмем чего-нибудь сладкого, – продолжала она, будто не слыша. – Хотя мне, в принципе, вообще без разницы. Это твоя затея. И давай не раздувай ее бог знает во что, а то я вообще не пойду. Могу испечь кофейный рулет с малиной. Или кексы.

– У них будет какой-нибудь десерт, – сказал я. – Кто ж зовет друзей на ужин, не позаботившись о десерте.

– Подадут какой-нибудь рисовый пудинг. Или желе из пакетиков. Что-нибудь такое, чего мы не едим. Я ж его жену в глаза не видела. Откуда нам знать, что она приготовит? Вдруг желе из пакетиков?

Фрэн потрясла головой. Я передернул плечами. Но вообще-то, она была права.

– Эти сигары, которые он тебе подарил сто лет назад. Возьми их, – предложила она. – Тогда, как поедим, вы с ним пойдете в гостиную курить сигары и пить портвейн, или что там пьют те, кого в кино показывают.

– Ладно, поедем так, – согласился я.

– Давай возьмем буханку моего хлеба, – сказала Фрэн.

Бад и Олла жили милях в двадцати от города. Мы уж три года как сюда перебрались, но ведь ни разу, черт побери, ни Фрэн, ни я не высунулись за город. Здорово было ехать по извилистым проселкам. Спускался вечер, тихий и теплый, вокруг были поля, железные изгороди, коровы медленно шагали к старым коровникам. Мы видели на заборах дроздов с красными метинами на крыльях, а еще голубей, которые кружили над амбарами. Были там сады и прочая зелень, цвели полевые цветы, в стороне от дороги стояли всякие домишки.

– Вот бы и нам пожить в таком месте, – сказал я.

Я это сказал не всерьез, так, еще одно ничего не значащее желание. Фрэн не ответила. Она изучала Бадову карту. Мы добрались до обозначенного на карте перекрестка. Повернули, как и было велено, направо и проехали в точности три и три десятых мили. Слева от дороги я увидел кукурузное поле, почтовый ящик и посыпанную гравием подъездную дорожку. В конец дорожки, за деревьями, стоял дом с верандочкой. На доме труба. Конечно, по летнему делу, никакого дыма из нее не шло. Но мне все равно картинка понравилась, и я сказал об этом Фрэн.

– Глушь страшная, – отозвалась она.

Я свернул на подъездную дорожку. С обеих сторон стеной стояла кукуруза. Она вымахала выше машины. Я слышал, как хрустит под колесами гравий. Ближе к дому мы увидели садик, а в нем ползучие стебли, с которых свисали зеленые штуковины размером с бейсбольный мяч.

– Это что такое? – удивился я.

– Мне почем знать? – огрызнулась Фрэн. – Может, кабачки, а вообще понятия не имею.

– Слушай, Фрэн, – сказал я, – не заводись.

Она не ответила. Поджала нижнюю губу, потом отпустила. Ближе к дому выключила радио.

Перед домом стояли детские качели, на верандочке валялись игрушки. Я подъехал к дверям и заглушил двигатель. И тут мы услышали этот противный звук. Понятное дело, в доме был ребенок, но вряд ли ребенок мог кричать так громко.

– Что это? – спросила Фрэн.

И тут какая-то птица, здоровенная, размером с грифа, тяжело снялась с дерева и плюхнулась прямо перед машиной. Встряхнулась. Выгнула длинную шею в нашу сторону, подняла голову и уставилась на нас.

– Блин горелый, – вырвалось у меня.

Я сидел, уцепившись за руль, и таращился на эту животину.

– Ничего себе! – сказала Фрэн. – Никогда живого не видела.

Мы, понятное дело, оба сообразили, что это павлин, но вслух его так не назвали. Сидели и смотрели. Птица повертела головой и снова издала тот же резкий звук. Встопорщив перья, она стала чуть не в два раза больше, чем поначалу.

– Блин горелый, – повторил я.

Мы всё сидели как сидели, на переднем сиденье.

Птица подобралась поближе. Потом наклонила голову вбок и надулась. Яркий и злобный глаз все таращился на нас. Птица задрала хвост, он был как огромный веер, который то раскрывался, то закрывался. Хвост сиял всеми цветами радуги.

– Боже мой, – прошептала Фрэн. И передвинула руку мне на колено.

– Блин горелый, – повторил я. Больше тут сказать было нечего.

Птица опять издала все тот же странный, похожий на плач крик: «Май-о-о, май-о-о!» Если б я такое услышал ночью и первый раз в жизни, решил бы, что кто-то умирает или что поблизости что-то странное и страшное.

Входная дверь открылась, и на веранду вышел Бад. Он застегивал рубашку. Волосы у него были мокрые. Похоже, он только что вылез из душа.

– Заткнись ты, Джоуи! – прикрикнул он на павлина. Потом хлопнул в ладоши, и птица немного попятилась. – Хватит уже. Вот так-то, заткнись. Заткнись, скотина паршивая!

Бад спустился по ступенькам. По дороге к машине заправил рубашку в штаны. Одет он был так, как одевался на работе, – в джинсы и холщовую рубаху. Я же напялил летние брюки и тенниску. Выходные туфли. Бад был по-простому, и мне стало неуютно в парадных шмотках.

– Молодцы, что выбрались к нам, – сказал Бад, подходя к машине. – Давайте входите.

– Бад, привет, – сказал я.

Мы с Фрэн вылезли из машины. Павлин немножко отошел и стоял, наклоняя свою противную башку то в одну, то в другую сторону. Мы старались не подходить к нему слишком близко.

– Как, без труда нас нашли? – спросил у меня Бад. Он не смотрел на Фрэн. Ждал, когда я их познакомлю.

– Карту ты нам дал толковую, – сказал я. – Да, Бад, это Фрэн. Фрэн, Бад. Она о тебе наслышана.

Бад рассмеялся и протянул ей руку. Фрэн была его выше. Баду пришлось смотреть на нее снизу вверх.

– Он о тебе часто говорит, – сказала Фрэн. Отняла у него руку. – Бад то, Бад сё. Если о ком с работы и поминает, так только о тебе. Я тебя будто уже давно знаю.

Она не выпускала из виду павлина. Тот подобрался ближе к веранде.

– Так мы ж с ним друзья, – ответил Бад. – Еще б ему обо мне не говорить.

Бад сказал это, а потом ухмыльнулся и ткнул меня кулаком.

Фрэн так и держала свой каравай. Просто не знала, что с ним делать. Протянула Баду.

– Вот, мы вам привезли.

Бад взял каравай. Повертел так и сяк, осмотрел, будто впервые в жизни видел буханку хлеба.

– Вот спасибо, – сказал он.