– Ну, кусочек я, конечно, съем, – сказала Фрэн. – Потом, вместе со всеми.

– И я тоже, – сказал я. Правда, сказал из вежливости. Я терпеть не могу пирог с ревенем с тринадцати лет, когда объелся им до рвоты – ел тогда с клубничным мороженым.

Мы подчистили тарелки. Чертов павлин опять подал голос. Теперь он взгромоздился на крышу. Кричал прямо у нас над головами. И расхаживал по дранке, звук был такой, будто тикают часы.

Бад потряс головой.

– Джоуи скоро заткнется. Устанет и завалится спать. Дрыхнет он на каком-то из деревьев.

Павлин снова закричал: «Май-о-о-о!» Все промолчали. Да и что тут было говорить?

Потом Олла сказала:

– Бад, он хочет в дом.

– Не пойдет он в дом, – отрезал Бад. – Ты что, забыла, что у нас гости? Только им, блин, не хватало, чтобы по дому шлялась эта паршивая птица. Вонючая птица, да еще твоя челюсть! Что они о нас подумают?

Он покачал головой. Засмеялся. Мы все засмеялись. И Фрэн засмеялась тоже.

– Он не вонючий, Бад, – сказала Олла. – Что с тобой сегодня? Ты же любишь Джоуи. С каких это пор он стал вонючим?

– С тех пор, как насрал на ковер, – ответил Бад. – Извиняюсь за выражение, – добавил он, обращаясь к Фрэн. – Но знаете что, иногда мне хочется свернуть этой паскуде шею. Его и убить-то много чести, верно, Олла? Иногда как заорет среди ночи, я прямо из кровати выскакиваю. А корысти с него – ноль, правда, Олла?

Олла покачала головой: Бад нес чепуху. Повозила фасолины по своей тарелке.

– Откуда у вас вообще взялся павлин? – поинтересовалась Фрэн.

Олла подняла глаза от тарелки.

– Я всегда мечтала, что у меня будет свой павлин, – сказала она. – Еще девчонкой, даже картинку нашла в журнале. Мне казалось, что красивее ничего на свете не бывает. Вырезала эту картинку и повесила у себя над кроватью. Ох как долго она у меня там провисела. И когда мы с Бадом купили этот дом, вдруг появилась возможность. Я говорю: «Бад, я хочу павлина». А он только посмеялся.

– Я потом тут поспрашивал, – сказал Бад, – и прознал про этого старичка из соседнего округа, который их разводит. Называет райскими птицами. Нам эта райская птичка обошлась в стольник. – Он хлопнул себя по лбу. – Да уж, женушка мне досталась с дорогими вкусами.

Он ухмыльнулся Олле.

– Бад, – сказала Олла, – ты же знаешь, что это не так. А кроме всего прочего, Джоуи еще и за сторожа, – сказала она, обращаясь к Фрэн. – С ним никакой собаки не надо. Слышит каждый звук.

– Если придут тяжелые времена – а оно все к тому – я Джоуи засуну в кастрюлю, – пообещал Бад. – Только пух и перья полетят.

– Бад! Не смешно, – остановила его Олла. Но тут же рассмеялась, снова нам показав эти свои зубы.

Ребенок опять подал голос. На этот раз раскричался не на шутку. Олла положила салфетку и встала из-за стола.

– Не одно, так другое, – сказал Бад. – Неси его сюда, Олла.

– Принесу, – сказала Олла и пошла за малышом.

Снова разорался павлин, и волосы у меня на загривке зашевелились. Я посмотрел на Фрэн. Она взяла салфетку, потом снова положила. Я взглянул на кухонное окно. Снаружи стемнело. Окно было закрыто, в раму вставлена сетка. Кажется, птица копошилась на веранде.

Фрэн повернулась в сторону коридора. Ждала увидеть Оллу с ребенком.

Вскоре Олла вошла с младенцем на руках. Я посмотрел и чуть не ахнул. Олла села с ребенком к столу. Она держала его подмышки, чтобы он встал ножками ей на колени, лицом к нам. Посмотрела на Фрэн, потом на меня. Лицо ее больше не горело. Она ждала, что́ мы скажем.

– Ах! – сказала Фрэн.

– Что такое? – быстро спросила Олла.

– Ничего, – ответила Фрэн. – Мне показалось, там что-то за окном. Вроде как летучая мышь.

– У нас тут нет летучих мышей, – сказала Олла.

– Может, просто бабочка, – сказала Фрэн. – Не разобрала что. Да, – сказала она, – вот это малыш.

Бад смотрел на ребенка. Потом посмотрел на Фрэн. Откинулся вместе со стулом, оторвав от пола его передние ножки, и кивнул. Кивнул еще раз и сказал:

– Да ладно, чего уж там. Мы и сами знаем, пока его на конкурс красоты не возьмут. На Кларка Гейбла совсем не похож. Но все еще впереди. Если повезет, вырастет – будет как папа.

Ребенок стоял у Оллы на коленях и таращился на нас через стол. Олла теперь держала его поперек туловища, и он раскачивался на толстых ножках. Честное слово, я в жизни не видел такого уродского младенца. Такой урод, что мне и сказать-то было нечего. Слов не находилось. Не то чтобы он был больной или недоразвитый. Ничего такого. Просто уродливый. Огромное красное лицо, глаза навыкате, широкий лоб и здоровущие толстые губы. Шеи почитай и вовсе не было, зато три или четыре жирных подбородка. Подбородки подползали под самые уши, а уши торчали торчком на лысой голове. На запястьях висели жирные складки. Руки и ноги заплыли жиром. Вообще урод, и это еще мягко сказано.

Уродливый младенец опять подал голос и запрыгал на коленях у матери. Потом перестал прыгать. Свесился вперед и потянулся жирной лапой Олле в тарелку.

Младенцев я перевидал немало. Пока рос, две мои сестры успели нарожать шестерых. Так что пацаном я вечно возился с младенцами. Еще я видел детей в магазинах и прочих местах. Но такой мне еще не попадался. Фрэн тоже уставилась на него. По-моему, и она не знала, что сказать.

– Крупный у вас парень, а? – сказал я.

Бад сказал:

– Он скоро, блин, станет как футбольный мяч. Уж где-где, а в этом доме его кормят как на убой.

Будто в подтверждение его слов, Олла наколола на вилку кусок батата и поднесла ребенку ко рту.

– Ты моя цыпочка, – сказала она столбику жира, не обращая на нас никакого внимания.

Ребенок потянулся к батату и распахнул рот. Попытался ухватить вилку, которой Олла запихивала в него батат, потом рот захлопнул. Он жевал и раскачивался у Оллы на коленях. Глаза так выпирали, будто он был подключен к розетке.

– Да, ну у тебя и малыш, Олла, – сказала Фрэн.

Малыш скривился. Он снова начинал капризничать.

– Пусти сюда Джоуи, – сказала Олла Баду.

Бад стукнул ножками стула об пол.

– Мне кажется, нужно как минимум спросить у гостей, не против ли они, – сказал он.

Олла посмотрела на Фрэн, а потом на меня. Лицо ее опять стало красным. Малыш