которую Уэс еще со своих пьяных времен звал Жирная Линда, нужно место, где жить, и наш дом – то самое место и есть. Кок рассказал Уэсу, что муж Линды несколько недель назад сел в свою рыбацкую лодку и с тех пор запропал. Она же моя кровинка, сказал Кок Уэсу. Она потеряла мужа. Потеряла отца своего ребенка. Я могу ей помочь. Я рад, что у меня есть чем ей помочь. Прости, Уэс, но вам придется подыскать себе другой дом. И Кок снова потрепал Уэса за плечо, подтянул штаны, сел в свою большую машину и уехал.

Уэс вошел в дом. Он бросил панаму и перчатки на ковер и упал в кресло. Кресло Кока, подумала я. Да и ковер – тоже Кока. Уэс был бледен. Я налила две чашки кофе и одну дала ему.

Все в порядке, сказала я. Уэс, не переживай. Я села со своей чашкой на диван Кока.

Вместо нас тут будет жить Жирная Линда, сказал Уэс. Он держал чашку на весу, но так и не отпил из нее.

Уэс, не заводись, сказала я.

Ее мужик объявится в Кетчикане, сказал Уэс. Он просто от них смылся. И кто его осудит? – сказал Уэс. Уэс сказал, что он бы тоже лучше утонул со своей лодкой, чем жить всю жизнь с Жирной Линдой и ее ребенком. И Уэс поставил чашку на ковер, рядом с перчатками. До этой минуты это был счастливый дом, сказал он.

Мы найдем другой дом, сказала я.

Такого не найдем, сказал Уэс. И все равно – как раньше, уже не будет. Этот дом стал для нас хорошим домом. У этого дома уже есть хорошая память. А теперь сюда въедут Жирная Линда и ее ребенок, сказал Уэс. Он взял с ковра чашку и отпил.

Это дом Кока, сказала я. Пусть он делает то, что должен.

Знаю, ответил Уэс. Но я-то не обязан этому радоваться.

Вид у Уэса был нехороший. Я этот вид прекрасно знала. Уэс то и дело облизывал губы. То и дело расправлял рубашку под поясом. Он встал с кресла и подошел к окну. Он стоял, глядя на океан и на сгущавшиеся тучи. Он поглаживал подбородок, словно о чем-то размышляя. Он и в самом деле размышлял.

Успокойся, Уэс, сказала я.

Она хочет, чтобы я успокоился, сказал Уэс. Он так и стоял у окна.

Но вдруг он перешел через комнату и сел рядом со мной на диван. Он положил ногу на ногу и принялся теребить пуговицы у себя на рубашке. Я взяла его руку. Я заговорила. Я говорила об этом лете. Но вдруг поняла, что говорю так, словно оно было давным-давно. Может быть, много лет назад. Главное, словно оно уже окончательно завершилось. И тогда я заговорила о детях. Уэс сказал, как ему хотелось бы прожить все заново и на этот раз ничего не испортить.

Они тебя любят, сказала я.

Нет, сказал он.

Когда-нибудь, сказала я, они всё поймут.

Может быть, сказал Уэс. Но тогда это будет уже не важно.

Этого ты знать не можешь, сказала я.

Кое-что я знаю, сказал Уэс и посмотрел мне в глаза. Знаю, я рад, что ты сюда приехала. Никогда этого не забуду, сказал Уэс.

Я тоже рада, сказала я. Рада, что ты нашел этот дом.

Уэс хмыкнул. Потом рассмеялся. Мы оба рассмеялись.

Этот мне Кок, сказал Уэс и покачал головой. Забил нам гол, сукин сын. Но я рад, что ты поносила свое кольцо. Рад, что мы с тобой вместе прожили это лето, сказал Уэс.

И тогда я сказала: Представь, просто представь, что раньше ничего не было. Представь, что все впервые. Просто представь. Представить не больно. Ничего того не было. Понимаешь, о чем я? И тогда как? – сказала я.

Уэс поднял на меня глаза. Тогда мы, наверно, были бы не собой, если бы все было вот так, сказал он. Кем-то, кто не мы. Я уже разучился такое представлять. Мы родились такими, какие есть. Ты сама разве не видишь?

Я сказала, что отказалась от хороших отношений и проехала шестьсот миль не для таких разговоров.

Прости, но я не могу говорить, будто я другой, сказал он. Я не другой. Будь я другим, я бы точно здесь не оказался. Будь я другим, я бы не был я. Но я – это я. Разве ты не видишь?

Уэс, все хорошо, сказала я. Приложила его руку к моей щеке. И тут я вдруг вспомнила, каким он был, когда ему было девятнадцать, как он бежал через то поле к трактору, на котором сидел его отец и, приставив руку козырьком, глядел, как к нему бежит Уэс. Мы тогда только приехали из Калифорнии. Я вылезла из машины с Черил и Бобби и сказала им: «Вон там дедушка». Но они были еще совсем несмышленые.

Уэс сидел рядом со мной, поглаживая подбородок, словно стараясь придумать, что делать дальше. Отец Уэса умер, наши дети выросли. Я посмотрела на Уэса и потом оглядела комнату Кока, вещи Кока и подумала: Надо прямо сейчас хоть что-нибудь сделать.

Дорогой, сказала я. Уэс, послушай.

Чего ты хочешь? – спросил он. Но больше не сказал ничего. Он словно на что-то решился. Но, решившись, уже не спешил. Он откинулся на спинку дивана, сложил руки на коленях и закрыл глаза. Он больше ничего не говорил. Это было уже не нужно.

Я произнесла про себя его имя. Оно произносилось легко, и когда-то я произносила его часто, очень часто. И произнесла еще раз – теперь уже вслух. Уэс, сказала я.

Он открыл глаза. Но на меня не посмотрел. Он просто сидел на диване и смотрел в окно. Жирная Линда, сказал он. Но я знала, что речь не о ней. Она была ничто. Просто имя. Уэс встал и задернул шторы, и океан исчез. Я пошла на кухню готовить ужин. У нас в холодильнике еще оставалась рыба. Вечером мы приведем все в порядок, подумала я, и на этом все кончится.

Перевод Г. Дашевского

Консервация[16]

Муж Сэнди не расставался с диваном уже три месяца – с тех пор, как его сократили. В тот день, три месяца назад, он пришел домой бледный и расстроенный. При нем была коробка со всеми его рабочими принадлежностями.

– Поздравляю тебя с Днем святого Валентина, – сказал он Сэнди и