и продолжал смотреть в окно вагона, не обращая внимания на соседа, который сидел рядом с дверью и спал, надвинув шляпу на глаза. Было раннее утро, над зелеными полями, проплывавшими за окном, висел туман. Изредка показывался фермерский дом со службами, окруженный каменными стенками. Подумалось, хорошо так жить – в старом доме, обнесенном стеной.

Было начало седьмого. Майерс не спал с одиннадцати прошлого вечера, когда сел в поезд. Выезжая из Милана, он счел удачей, что едет в купе один. Свет он не погасил и просматривал путеводители. Жалел, что не прочел нужного, пока был в описываемых местах. Выяснилось, сколько упустил из виду и не посетил. Даже огорчался, с запозданием узнавая что-то о стране, – теперь, когда уезжал из Италии после первого и, несомненно, последнего визита.

Он сложил путеводители в чемодан, поднял его на верхнюю полку и снял пальто, чтобы накрыться им как одеялом. Выключил свет и сидел в темном купе, закрыв глаза, надеясь, что придет сон.

Время тянулось, он уже как будто задремывал, но тут поезд стал сбавлять ход. Он остановился на маленькой станции перед Базелем. В купе вошел немолодой мужчина в темном костюме и шляпе. Он что-то сказал Майерсу на непонятном языке и положил кожаный чемодан на полку. Сам сел напротив и расправил плечи. Потом надвинул шляпу на глаза. Когда поезд снова тронулся, человек уже спал, тихо посапывая. Майерс позавидовал ему. Через несколько минут дверь открыл служащий-швейцарец и зажег свет. По-английски и еще на каком-то языке – немецком, предположил Майерс – он попросил предъявить паспорта. Сосед сдвинул шляпу на затылок, поморгал и полез в карман пиджака за паспортом. Чиновник проверил паспорт, внимательно посмотрел на пассажира и вернул документ. Майерс дал ему свой паспорт. Чиновник прочел данные, посмотрел фотографию, потом на самого Майерса, кивнул и отдал паспорт. Он погасил свет и вышел. Сидевший напротив Майерса надвинул шляпу на глаза и вытянул ноги. Майерс подумал, что он тут же уснет, и снова позавидовал.

Сам он не уснул и стал думать о встрече с сыном – до нее оставалось всего несколько часов. Как он поведет себя, когда увидит сына на станции? Обнять его? При этой мысли он ощутил неудобство. Или просто подать ему руку, улыбнуться, словно не было этих восьми лет, и похлопать парня по плечу? Может быть, сын скажет несколько слов: «Рад тебя видеть… Как прошло путешествие?» И Майерс скажет… что-нибудь. Он не знал, что сказать.

Мимо прошел швейцарец-контролер. Он взглянул на Майерса и на спящего напротив. Тот же самый контролер, который прокомпостировал их билеты, – Майерс отвернулся и продолжал смотреть в окно. Домов стало больше. Но теперь, без стенок вокруг, дома были меньше и стояли теснее. Майерс не сомневался, что скоро покажется французская деревня. Туман редел. Поезд дал свисток и промчался мимо переезда с опущенным шлагбаумом. Мелькнула молодая женщина в свитере, с узлом волос на макушке, она стояла с велосипедом и смотрела на проносящиеся вагоны. «Как там мать?» – может быть, спросит он сына, когда они отойдут от станции. «Что слышно от матери?» Мелькнула нелепая мысль, что она могла умереть. Но он понимал, что это невозможно – он бы узнал об этом так или иначе, услышал бы. Он понимал, что, если позволит себе думать о таком, у него может не выдержать сердце. Он застегнул пуговицу на воротнике и подтянул галстук. Положил рядом с собой пиджак на сиденье. Зашнуровал туфли, встал, переступил через ноги спящего. И вышел из купе.

Он направился в конец вагона, из-за качки придерживаясь за окна. Закрыл за собой дверь тесного туалета и заперся. Потом пустил воду и ополоснул лицо. Поезд на скорости въехал в поворот, и Майерсу, чтобы устоять, пришлось ухватиться за раковину.

Письмо от сына пришло месяца два назад. Оно было короткое. Сын писал, что живет во Франции и с прошлого года учится в Страсбургском университете. Никаких объяснений – что побудило его поехать во Францию и чем занимался предыдущие годы. Вполне уместно, подумал Майерс, что мать сына в письме не упомянута – ни как она живет, ни где. Но необъяснимо было то, что сын завершил письмо словами «С любовью», и Майерс долго размышлял над этим. В конце концов он на письмо ответил. После некоторого размышления Майерс написал, что подумывает съездить в Европу. Не захочет ли сын встретиться с ним на вокзале в Страсбурге? И подписался: «С любовью, папа». Он получил от сына ответ и занялся приготовлениями. Его самого удивило, что, кроме секретарши и нескольких сотрудников, ему даже не надо никому сообщать, что уезжает. В технической фирме, где он работал, у него накопилось шесть недель отпуска, и он решил, что все это время потратит на путешествие. Он был доволен своим решением, но не планировал провести все это время в Европе.

Поехал он сначала в Рим. Но через несколько часов, нагулявшись по улицам в одиночку, пожалел, что не записался в группу. Ему было одиноко. Поехал в Венецию – жена всегда говорила, что хочет там побывать. Но Венеция разочаровала. Видел однорукого, евшего жареного кальмара; всюду, куда ни посмотри, мрачные дома в разводах сырости. Поехал на поезде в Милан, остановился в четырехзвездочном отеле и ночью, пока не выключилась программа, смотрел по цветному телевизору «Сони» футбол. Утром встал и, пока оставалось время до поезда, бродил по городу – Страсбург предполагался вершиной его поездки. Через два-три дня – смотря как сложится – он поедет в Париж и оттуда полетит домой. Он устал от попыток объясниться с местными и с облегчением вернется домой.

Кто-то подергал дверь туалета. Майерс заправил рубашку в брюки, застегнул ремень. Отпер дверь и, покачиваясь с вагоном, вернулся в купе. Открыв дверь, он сразу увидел, что его пиджак переместился. Пиджак лежал на другом сиденье. Майерс почувствовал, что очутился в нелепой, но, возможно, серьезной ситуации. Он поднял пиджак, сердце зачастило. Сунул руку в грудной карман и вынул паспорт. Бумажник он держал в брючном кармане. Так что бумажник и паспорт при нем. Недоставало подарка для сына – дорогих японских часов, купленных в Риме. Для верности он держал их во внутреннем кармане. Теперь часов не было.

– Пардон, – сказал он человеку, который полулежал на сиденье, вытянув ноги, в шляпе, надвинутой на глаза. – Пардон.

Тот сдвинул шляпу назад и открыл глаза. Сел прямо и посмотрел на Майерса. Глаза у него были большие. Возможно, он дремал перед этим. А может быть, нет.