Майерс отвернулся и сжал зубы. Он услышал возгласы проводников. Кто-то дал свисток. Поезд тронулся. Молодой человек отпустил руки девушки и махал ей из отъезжающего вагона. Но поезд отъехал совсем недалеко, только до сортировочной, и там со скрежетом остановился. Молодой человек закрыл окно и сел у двери. Он вынул из кармана пальто газету и стал читать. Майерс встал и открыл дверь.

Он дошел до конца коридора, где был прицеплен следующий вагон. Непонятно было, почему остановились. Может быть, неисправность. Он подошел к окну. Но увидел только переплетение путей, где составлялись поезда, вагоны отцеплялись от одного состава и прицеплялись к другому. Он отступил от окна. Надпись на двери в следующий вагон гласила: POUSSEZ[18]. Майерс ударил по надписи кулаком, и дверь отъехала. Он снова очутился в вагоне второго класса. Он прошел вдоль ряда купе, заполненных новыми пассажирами, еще только устраивающимися перед дальней дорогой. Ему надо было узнать у кого-то, куда пойдет поезд. Когда покупал билет, он понял так, что страсбургский поезд пойдет дальше, в Париж. Но было бы унизительно сунуть голову в чье-то купе и сказать: «Пари?» – или как они там это произносят – а прозвучит это так, как будто он решил, что уже приехали. Раздался громкий лязг, и поезд сдал назад.

Снова показалась станция, и вернулись мысли о сыне. Может, он стоит там, запыхавшись после бега, и недоумевает, куда подевался отец. Майерс покачал головой.

Вагон скрежетнул, заскрипел под ногами, потом что-то сцепилось и встало на место. Майерс посмотрел на паутину рельсов и понял, что поезд снова пришел в движение. Он повернулся, быстро пошел в конец вагона, а оттуда в свой вагон. По коридору дошел до своего купе. Но молодого человека с газетой там не было. Не было и чемодана Майерса. То есть это оказалось вовсе не его купе. Он с изумлением понял, что, пока они стояли на сортировочной, его вагон, должно быть, отцепили и прицепили другой, вагон второго класса. Купе, перед которым он стоял, было почти полно низкорослых смуглых людей, тараторящих на языке, которого Майерс никогда не слышал. Один из них жестом пригласил Майерса. Майерс вошел в купе, и они потеснились, освободив для него место. Атмосфера в купе была веселая. Тот, который пригласил его, засмеялся и похлопал по сиденью рядом с собой. Майерс сел спиной против хода поезда. Местность за окном проплывала все быстрее. На мгновение Майерсу почудилось, что пейзаж улетает от него. Он ехал куда-то, это было понятно. И если едет не туда, куда нужно, это рано или поздно выяснится.

Он откинулся на спинку и закрыл глаза. Люди продолжали разговаривать и смеяться. Их голоса доносились до него как будто издалека. Вскоре они слились с движением поезда… и постепенно Майерс ощутил, что его уносит, утягивает в сон.

Перевод В. Голышева

Маленькое хорошее дело[19]

В субботу днем она поехала в пекарню в торговом центре. Пролистав скоросшиватель с фотографиями тортиков, приклеенными к страницам, она заказала шоколадный, любимый у ребенка. Тот, что она выбрала, украшался космическим кораблем и стартовой площадкой под россыпью белых звезд, на другом краю – планета из красной глазури. Его имя – СКОТТИ – будет зелеными буквами под планетой. Пекарь, пожилой и с толстой шеей, выслушал и ничего не сказал, когда она сообщила, что ребенку в понедельник исполнится восемь. На пекаре был белый фартук, похожий на рабочий халат. Тесемки уходили ему подмышки, охватывали спину и снова оказывались спереди, где их завязывали под массивной талией. Слушая ее, он вытирал руки о фартук. Взгляда не отрывал от фотографий и не перебивал ее. Пусть не торопится. Он только что явился на работу и останется здесь на всю ночь, будет печь, поэтому сейчас никуда не спешит.

Она сообщила пекарю свое имя, Энн Вайсс, и номер телефона. Тортик будет готов утром в понедельник, только из печи, очень заблаговременно к детскому празднику во второй половине дня. Пекарь не был приветлив. Любезностями не обменялись, лишь минимумом слов, необходимыми данными. С ним было неуютно, и ей это не нравилось. Он склонялся над стойкой с карандашом в руке, а она рассматривала его грубые черты и размышляла, делал ли он в жизни что-либо еще, помимо пекарства. Сама она мать, ей тридцать три года, и казалось, будто у всех, особенно людей его возраста – а человек этот ей в отцы годился, – должны быть дети, уже миновавшие этот особый период тортиков и дней рождения. Должно же такое быть между ними, думала она. Но он с нею был отрывист – не груб, просто отрывист. Она бросила попытки с ним подружиться. Посмотрела в глубину пекарни и разглядела там длинный, тяжелый деревянный стол с алюминиевыми противнями, стопкой сложенными на одном краю; а у стола металлическая стойка с пустыми полками. Там стояла громадная печь. По радио играла музыка кантри-вестерн.

Пекарь дописал печатными буквами данные на особой карточке заказа и закрыл скоросшиватель. Посмотрел на нее и сказал:

– В понедельник утром.

Она сказала ему спасибо и поехала домой.

В понедельник утром именинник шел в школу с другим мальчиком. Они передавали друг другу кулек с картофельными чипсами, а именинник пытался выяснить, что его друг подарит ему на день рождения во второй половине дня. Не посмотрев, именинник сделал шаг с тротуара на перекрестке, и его тут же сбила машина. Он упал на бок, головой в канаву, а ноги на дороге. Глаза у него были закрыты, а вот ноги двигались туда-сюда, как будто он старался через что-то перелезть. Его друг выронил кулек чипсов и заплакал. Машина проехала футов сто и остановилась посередине дороги. Мужчина за рулем оглянулся через плечо. Дождался, когда мальчик шатко встанет на ноги. Тот немного покачивался. Выглядел он оглоушенным, но в порядке. Водитель переключил сцепление и уехал.

Именинник не плакал, но и сказать ему было нечего. Он не отвечал, когда его друг спрашивал, каково это, попасть под машину. Он пошел домой, а его друг двинулся дальше в школу. Но, оказавшись дома и рассказывая обо всем матери – она сидела рядом на диване, держа его руки у себя на коленях, говоря: «Скотти, милый, ты уверен, что хорошо себя чувствуешь, детка?» и считая, что все равно нужно вызвать врача, – он вдруг откинулся на диване на спину, закрыл глаза и обмяк. Когда мать не сумела