поздно вечером мы сидим у телевизора. – И эту их вонючую птицу, – говорит она. – Надо же, завести такое! – говорит Фрэн.

Она часто говорит вещи в таком роде, хотя с тех пор ни разу не видела Бада и Оллу.

Фрэн больше не работает на сыроварне, и волосы она давно остригла. И еще разжирела как не знаю кто. Мы об этом не говорим. Что тут скажешь?

Я по-прежнему встречаюсь с Бадом в цеху. Мы вместе работаем и вместе разворачиваем бутерброды в перерыв. Если я спрашиваю, он рассказывает про Оллу и Гарольда. С Джоуи всё. Однажды вечером он взлетел на дерево – и с концами. Больше не вернулся. Состарился небось, говорит Бад. А дальше совы разобрались. Бад пожимает плечами. Он жует бутерброд и мечтает, что Гарольд когда-нибудь станет полузащитником.

– Ты бы посмотрел на этого парня, – говорит Бад.

Я киваю. Мы, как прежде, друзья. Тут ничего не изменилось. Но я теперь заранее прикидываю, что ему говорить, а что нет. И знаю, что он чувствует это и хотел бы, чтоб все стало по-старому. Я и сам бы хотел.

Раз в год по обещанию Бад спрашивает о моем семействе. И тогда я говорю, что все нормально. «Все нормально», – говорю я. Убираю бутерброды и достаю сигареты. Бад кивает и потягивает кофе. На самом деле сын у меня растет шалопаем. Но я ни с кем об этом не говорю. Даже с его матерью. С ней – особенно. Мы с ней вообще говорим все меньше и меньше. В основном сидим у телевизора. Но я не забыл тот вечер. Я помню, как павлин высоко задирал свои серые лапы, шагая вокруг стола. А потом мой друг с женой попрощались с нами на веранде. Олла дала Фрэн с собой павлиньих перьев для дома. Помню, как мы все пожали друг другу руки, обнялись, сказали положенные слова. В машине, по дороге домой, Фрэн сидела совсем рядом. И не снимала ладони с моего бедра. Так мы и ехали домой от моего друга.

Перевод А. Глебовской

Дом Кока[15]

Тем летом Уэс снял дом севернее Юрики у возрожденного алкоголика, которого все звали Кок. Уэс позвонил мне и сказал бросить все и переехать к нему. Он сказал, что сейчас в завязке. Знала я эти завязки. Но он никогда не понимал слова «нет». Он перезвонил и сказал: Эдна, там из окна видно океан; в воздухе пахнет солью. Я прислушалась: язык вроде бы не заплетался. Я подумаю, ответила я. И стала думать. Через неделю он перезвонил и спросил: Ты приедешь? Я ответила, что все еще думаю. Мы все начнем сначала, сказал он. Если я приеду, сказала я, ты должен кое-что для меня сделать. Только скажи что, сказал Уэс. Пожалуйста, сказала я, стань тем Уэсом, которого я знала. Прежним Уэсом. Уэсом, за которого я выходила замуж. Уэс заплакал, и я решила, что это хороший знак. И поэтому сказала: Ладно, приеду.

Уэс бросил свою подругу, или она его бросила – не знаю, не выясняла. Когда я решилась поехать к Уэсу, мне пришлось расстаться с другом. Друг сказал: Ты совершаешь ошибку. Он сказал: Не поступай со мной так. Как же мы с тобой? – спросил он. Я должна так поступить – ради Уэса, сказала я. Он старается не сорваться. Ты же сам знаешь, что это такое. Знаю, ответил друг, но не хочу, чтобы ты уезжала. Я еду на лето, сказала я. А потом посмотрим. Я вернусь, сказала я. А как же я? – спросил он. А ради меня что? Не возвращайся, сказал он.

В то лето мы пили кофе, газировку и всевозможные соки. Целое лето мы пили только такое. Я вдруг поняла, что не хочу, чтобы лето кончалось. У меня не было иллюзий, но, прожив с Уэсом в доме Кока месяц, я снова надела обручальное кольцо. Я не носила кольцо два года. С той ночи, когда Уэс напился и выкинул свое кольцо в персиковый сад.

У Уэса было немного денег, так что я могла не работать. А Кок, как выяснилось, сдавал нам дом практически даром. Телефона у нас не было. Мы платили за газ и за свет, еду покупали в «Сейфуэе». Однажды в воскресенье Уэс отправился купить разбрызгиватель, а вернулся с подарком для меня. Он принес букетик маргариток и соломенную шляпу. Вечером во вторник мы ходили в кино. В остальные вечера Уэс ходил на собрания своих, как он выражался, «товарищей по ни-ни». Кок заезжал за ним на машине, потом привозил обратно. Иногда Уэс и я ловили форель в какой-нибудь пресноводной лагуне неподалеку. Ловили мы с берега и за целый день вылавливали лишь несколько рыбешек. Они выйдут отлично, говорила я, пожарю их на ужин. Иногда я снимала шляпу и засыпала на одеяле рядом с моей удочкой. Перед тем как уснуть, я видела над собой облака, плывущие к центральной долине. Ночью Уэс обнимал меня и спрашивал, по-прежнему ли я его девочка.

От детей наших ничего не было. Черил жила с какими-то людьми на ферме в Орегоне. Она ходила за козами и продавала молоко. Разводила пчел и запасала кадки меда. Она жила своей жизнью, и я ее не осуждала. Ей было совершенно все равно, что делают ее отец и мать, лишь бы мы ее в это не втягивали. Бобби косил сено в штате Вашингтон. После сенокоса он собирался наняться на сбор яблок. Он жил с подругой и откладывал деньги. Я писала ему письма и подписывалась «С вечной любовью».

Как-то днем Уэс полол во дворе, когда к дому подъехал Кок. Я возилась у раковины. Я подняла голову и увидела, как большая машина Кока тормозит перед домом. Мне было видно машину, подъездную дорогу и шоссе, а за шоссе – дюны и океан. Над водой нависали облака. Кок вылез из машины и подтянул штаны. Я поняла, что приехал он не просто так. Уэс перестал полоть и выпрямился. На нем были перчатки и брезентовая панама. Он снял панаму и вытер лоб голым запястьем. Кок шагнул вперед и обнял Уэса за плечи. Уэс стащил одну перчатку. Я подошла к двери. И услышала, как Кок говорит Уэсу, что ему один Бог знает как жалко, но он вынужден попросить нас съехать в конце месяца. Уэс стянул вторую перчатку. Почему, Кок? Кок сказал, что его дочери, Линде,