память о Гарри. Выставил разные соусы, чипсы и бутерброды. Я на похороны не пошел, но ближе к вечеру заглянул в «Рыжий лис». Малышка Джудит была там, конечно. Нарядная, бродила по ресторану, словно после тяжелой контузии. Майк Демарест тоже там был, я заметил, что он время от времени оглядывает ее. Она переходила от одного к другому, заговаривала о Гарри, произнося что-нибудь в таком роде: «Гарри очень тебя ценил, Гас». Или: «Так хотелось бы Гарри». Или: «Гарри это понравилось бы больше всего. Такой он был человек». Кое-кто обнимал ее, похлопывал по бокам – так себя вели, что я чуть не попросил их уйти. Забрели какие-то пожилые стручки, с которыми Гарри, наверное, не обменялся десятком слов за всю жизнь – если вообще их когда-нибудь видел, – говорили, какая трагедия, и налегали на пиво и бутерброды. Мы с Малышкой Джудит пробыли там часов до семи, пока все не разошлись. И я отвез ее домой.

Вы, наверное, уже догадались, что было дальше. После смерти Гарри мы с Малышкой Джудит стали видеться. Чуть не каждый вечер ходили в кино, а после этого шли в бар или к ней домой. В «Рыжий лис» заглянули всего раз и решили больше не ходить, а ходить в другие места, где она с Гарри не бывала. Однажды в воскресенье, после похорон, мы с ней пошли на кладбище «Золотые ворота», чтобы поставить горшок с цветами на его могиле. Но она не была еще никак отмечена, мы битый час искали несчастную могилу, но так и не нашли. Малышка Джудит бегала от одной к другой, кричала: «Вот она!» Но всякий раз место оказывалось чужое. В конце концов, расстроенные, ушли.

В августе мы поехали в Лос-Анджелес посмотреть катер. Это было отличное судно. Дядя Гарри содержал его в большом порядке, а Томас, парень-мексиканец, смотревший за катером, сказал, что не побоялся бы пойти на нем вокруг света. Мы с Джудит взглянули на катер и тут же переглянулись. Редко что-нибудь оказывается лучше, чем ты надеялся. Обычно наоборот. Но с катером получилось именно так, мы такого и не ожидали. На обратном пути в Сан-Франциско решили в будущем месяце на нем поплавать. И в сентябре, накануне Дня труда, отправились.

Как я уже сказал, после смерти Гарри многое изменилось. Даже Малышки Джудит больше нет, исчезла трагически, и до сих пор не понимаю как. Случилось это где-то у побережья Нижней Калифорнии: Малышка Джудит, не умевшая плавать, исчезла. Мы решили, что она упала за борт ночью. Что она делала на палубе в такую поздноту, из-за чего упала за борт, ни Том, ни я не знаем. Знаем только, что утром ее уже не было, и оба мы ничего не видели и не слышали ее крика. Исчезла – и все. Это правда, видит бог, так я и сказал в полиции через несколько дней, когда мы причалили в Гуаймасе. Моя жена, сказал я им, – к счастью, мы успели пожениться прямо перед тем, как выехать из Сан-Франциско в наше свадебное путешествие.

Я уже говорил: после смерти Гарри многое изменилось. Сейчас я в Масатлане, и Томас знакомит меня с окрестностями. В Штатах и вообразить себе такого не можешь. Следующая наша остановка – Мансанильо, родной город Томаса. Потом Акапулько. Будем плавать, пока не кончатся деньги, тогда причалим, поработаем где-нибудь и опять отправимся. Мне пришло в голову, что живу я так, как сам Гарри хотел бы жить. Но кто теперь это знает?

Иногда я думаю, что родился бродягой.

Перевод А. Голышева

Фазан[9]

У Джеральда Уэбера не осталось слов. Он молча вел машину. Шерли Леннарт поначалу не спала, больше из-за новизны ситуации: впервые осталась наедине с ним на продолжительное время. Она поставила несколько кассет – Кристал Гейл, Чака Манджони, Вилли Нельсона[10], а позже, под утро, стала шарить по радиостанциям – международные и местные известия, сводки погоды, фермерские новости и даже утренняя программа вопросов и ответов о воздействии марихуаны на кормящих матерей – что угодно, лишь бы нарушить затянувшееся молчание. Покуривая, она время от времени бросала него взгляд в темной большой кабине. Где-то между Сан-Луис-Обиспо и Поттером, Калифорния, в полутораста милях от ее летнего дома в Кармеле, она списала Джеральда Уэбера как неудачное вложение… Найдутся другие, подумала устало… и уснула в кресле.

Сквозь шум встречного ветра он слышал ее неровное дыхание. Выключил радио и был доволен, оставшись наедине с собой. Ошибкой было среди ночи уехать из Голливуда ради трехсотмильной поездки, но в тот вечер, за два дня до его тридцатилетия, он не знал, куда себя деть, и предложил съездить на несколько дней в ее дом на побережье. Было десять часов, они все еще пили коктейли, пересев во внутренний дворик над городом. «А что? – сказала она, помешивая пальцем коктейль и глядя на него: он стоял перед оградой балкона. – Давай, – слизнула джин с пальца, – самая удачная твоя мысль за неделю».

Он оторвал взгляд от шоссе. Она как будто не спала, а была в обмороке или лишилась сознания – как если бы выпала из окна. Сидела скрючившись, поджав под себя ногу, другая чуть-чуть не доставала до пола. Юбка задралась на бедрах, видны были верхи нейлоновых чулок, пояс и голое тело между. Голова ее лежала на подлокотнике двери, рот открыт.

Всю ночь с перерывами шел дождь. Уже светало, дождь прекратился, но шоссе было мокрое, черное, он видел лужи в углублениях полей по обе стороны от дороги. Он еще не устал. Чувствовал себя сравнительно неплохо. Доволен был тем, что чем-то занят. Доволен тем, что сидит за рулем, правит и можно не думать.

Только он выключил фары и чуть сбавил скорость, как увидел краем глаза фазана. Птица летела низко, быстро, под углом к шоссе, и могла оказаться на пути у машины. Он тронул было тормоз, но тут же прибавил скорость и покрепче сжал руль. Птица с громким звуком ударилась о левую фару. Она пронеслась мимо ветрового стекла, теряя перья и оставив за собой струйку помета.

– Ох, черт, – сказал он, ужаснувшись своему поступку.

– Что случилось? – спросила она, с трудом выпрямившись и широко открыв глаза в удивлении.

– Налетел… На фазана.

Затормозив, он услышал, как посыпалось на шоссе стекло разбитой фары.

Он съехал на обочину и вылез. Было холодно и сыро; он застегнул шерстяную кофту и наклонился, чтобы