мы видели». Именно по этому маршруту в 1953 году на Эверест взошли Хиллари и Тенцинг. Но с вершины Ри-Ринга невозможно рассмотреть, как добраться до Южного седла. Мэллори писал Рут: «С восточной стороны седло почти наверняка неприступно, и предстоит выяснить, можно ли подойти к нему с запада». Требовалось исследовать Западный цирк, нижняя часть которого с Ри-Ринга также не видна.

Затем Мэллори посмотрел на восток. Именно в этот момент, когда начиналась буря и к горе подходили плотные облака, он допустил роковой просчет. Ему в общих чертах уже были понятны форма и топография Эвереста и его Северо-восточного гребня. Он быстро окинул взглядом фрагмент стены от вершинной пирамиды вниз, к плечу, которое круто обрывалось к Северному седлу. С другой стороны седловины был Чангцзе, или Северный пик, – самая высокая точка на гребне, уходящем на север и образующем восточный фланг долины Ронгбук. Эта стена обрывалась в одном месте, примерно в 3 километрах от их лагеря, здесь небольшой поток прорезал хребет с востока. Мэллори знал это место. Возвращаясь в базовый лагерь 27 июня, в первый день на леднике Ронгбук, они наткнулись на эту опасную, полноводную от таяния снега реку, которую не смогли преодолеть. Уставшим альпинистам пришлось тогда идти вдоль потока до его слияния с ледником, где он исчезал подо льдом. Мэллори намеревался исследовать верховья этой речки, но задача не была в числе первоочередных. Долина, откуда вытекал поток, казалась слишком маленькой и узкой, и это впечатление теперь только укрепилось благодаря тому, что Мэллори наблюдал с вершины Ри-Ринга. Как оказалось, он глубоко заблуждался.

Еще одно наблюдение только усугубило ошибку. Навязчивой идеей для Мэллори оставалось Северное седло. Он понимал, что это единственный возможный маршрут к вершине, к которому, как он определил, нельзя подступиться со стороны ледника Ронгбук. Но с Ри-Ринга он увидел, что от вершины Чангцзе еще один гребень отходит на восток, и предположил, что эта стена «некоей долины, выходящей к реке Арун». В этой неизвестной долине по логике должна была находиться еще одна речка, текущая в восточном направлении, а исток ее мог находится с другой стороны Северного седла. Пик Чангцзе и его главный хребет, казалось, препятствовали любому доступу к седлу с запада или севера. Мэллори не мог просчитать рельеф этой местности и пришел к ошибочному выводу, что нужно уйти из долины Ронгбук и подобраться к седлу с востока, чтобы получить шанс на восхождение на Эверест. С вершины Ри-Ринга он спускался, воодушевленный открывающимися перспективами. Говард-Бери был прав, решив отправиться в Кхарту, считал Мэллори. «Фортуна благоволила нам, – писал он позже. – Дул легкий бриз, температура умеренная, шторм каким-то чудом рассеялся, не причинив вреда. Мы встретились с кули на седловине еще до пяти дня и вернулись в лагерь в 19:15, довольные, что не пришлось спускаться в темноте». Буллок пришел в лагерь только в 19:30, потому что на высоте 6400 метров увидел «красивую черную бабочку с красными отметинами на крыльях».

* * *

В ночь на 6 июля на район Эвереста обрушилась муссонная буря. Снег накрыл лагерь, и альпинисты два дня вынужденно сидели в палатках. Мэллори упал духом. В тот день его письмо Рут, как всегда, начиналось с описания горы. Эти короткие текстовые фрагменты стали походить на мантры, каждая из них передавала смену настроения. «Что касается формы горы в целом, – начинал Мэллори как будто впервые, – прежде всего, это большой массив, покрытый снегом, с огромными обрывами… Скальный пик с несколько притупленной вершиной, белый от свежевыпавшего снега, который, кажется, никогда не растает. Он неизмеримо больше и выше всех гор, что доводилось видеть в Альпах, но это не тонкий шпиль, а гигант с огромными плечами-гребнями, суровый и величественный. С точки зрения альпиниста и того, что мы увидели, более ужасающего пейзажа и представить нельзя».

Ближе к концу письма, которое читается скорее как альпинистский отчет, он извиняется за формальный тон и пишет в более личном ключе: «Что же я думаю обо всем этом? Во-первых, движущая сила исходит от меня, и иногда я немного удручен тем, что так много энергии приходится отдавать… Я мог бы обойтись без носильщиков и проблем с пайками и припасами из базового лагеря. Я устал от неудобств, от тесноты палатки, от снега, который ветер задувает внутрь, от маленьких проблем каждую ночь – как поудобнее устроиться, чтобы поспать, и от холода по вечерам. Я начал писать это письмо, сидя на солнце в скалах, а сейчас уже пришлось подложить под себя свернутый спальник и надеть овчинные сапоги. Два с лишним месяца такой жизни, не говоря уже о неудобствах в высотных лагерях, – долгий срок, и я с нетерпением жду возвращения в Дарджилинг, когда я стану ближе к тебе. Однако не думай, что я подавлен. В целом это захватывающая жизнь, и я в прекрасной форме – ни разу не было проблем с пищеварением… И будет что рассказать, даже если мы, как мне кажется, не взойдем на Эверест… Теперь пора писать отчет Говарду-Бери, чтобы отправить его завтра вместе с этим письмом. Спокойной ночи, очень люблю тебя. Мы видим одни и те же звезды».

* * *

Мэллори был не одинок в мыслях о доме, пока бушевала непогода. Уилер со своими носильщиками уже 12 суток стоял лагерем на морене Нангпа-Ла, и дела шли хуже некуда. «30 июня пошел такой сильный дождь, что ничего не оставалось, как лечь в постель и ждать», – записал он в дневнике. На следующее утро, 1 июля, Уилер с двумя носильщиками несколько часов поднимался на близлежащую гору, таща теодолит и необходимое снаряжение по «безнадежно разрушенной скале, по камням весом в несколько тонн, готовым покатиться вниз при малейшем прикосновении». В полдень, когда они наконец нашли место, пригодное для установки прибора, начался снегопад, «зверская буря, продлившаяся до 15:30». Так и не дождавшись улучшения погоды, Уилер сложил все инструменты, как вдруг все вокруг «чудесным образом прояснилось». Но едва он занялся измерениями, как налетел очередной снежный вихрь. В результате в лагерь Уилер с носильщиками шел в темноте, потеряв целый день, «полумертвый и готовый упасть от усталости».

На следующий день пришлось восстанавливать силы, «поэтому, разумеется, утро выдалось прекрасным». Оставив носильщиков в лагере, Уилер разведал несколько возможных мест для точек съемки и понял, что придется пройти выше по морене. В ту ночь выпало более 30 сантиметров снега. Утром 3 июля Уилер проснулся «с отвращением к мысли о том, что надо перемещать лагерь и работать». Готовить пришлось на улице, а на ветру плиту разжечь не удалось. Позавтракав в сухомятку, в 7:45 он отправился наверх и провел все утро на точке